— Крепка теперь граница, да? — хмыкнул он. — Главное, чтобы налог платить продолжали исправно.

— Всегда платили, — князь мой явно хотел тоже вперед ступить, но стоял позади оглана. Расстановка сил в этой битве тоже важна была. — Разве ж у хана в том бывали сомнения?

— Я не он, чтобы за него говорить, — ответил Бату и перевел взгляд на Арслана. — Ну что ж, брат, вижу, новая семья у тебя теперь.

— Я от старой не отказывался.

— Но брата гонишь со двора.

— Брату степь дороже крови. Что я с тем могу сделать?

Бату долго глядел на него. Без усмешки уже. Будто примерялся, не сказать ли напоследок еще чего-нибудь погрязнее. Но, видно, понял, что сегодня словами уже не возьмет. Не здесь и не перед этими людьми.

Он только коротко хмыкнул и неспешно оглядел двор своими глазами раскосыми. Воинов, старост, женщин у крыльца. Каждому будто в лицо заглянул. Запоминал?

От этого неторопливого взгляда мне вдруг стало зябко. Такой человек не забудет тех, кто сегодня не встал на его сторону. Ох, не забудет.

Оглядев всех, Бату голову на задрал повыше, ничего не ответил. Развернулся и пошел прочь со двора.

Следом двинулись его люди. Не сразу, правда, точно нехотя или ждали чего. Приглашения от Арслана остататься? Или что братья образумятся и прекратят это все?

Но они оба молчали и люди потекли следом за своим хозяином. Прощались на ходу с нашими, жителями подворья. Кто руки пожимал, кто обнимался напоследок. И не было на лицах их ни торжества, ни радости.

И в душе моей с его уходом спокойнее не стало.

Но как бы то на душе у меня ни было, а жизнь пошла своим чередом дальше. И останавливать течение времени на мои переживания никто, разумеется, не планировал.

Да и я сама не привычна была поддаваться тревожности и меланхолии. Все проблемы решаемы. А все сломанные механизмы подлежат замене. Бату был тем самым сломанным механизмом, и мы от него избавились. Теперь бы понять, чем это обернется для моего оглана и самого подворья в целом.

Я думала, что мы снова обсудим все наедине, но на сей раз Арслан… (а я стала называть его дальше именно так. Да, в крещении он был теперь Руслан. И веру новую принял, но сути-то его это не поменяло? Тем более даже раз уж мой отец это подчеркнул…)

На сей раз Арслан созвал в палату и своих людей. Не всех, само собой, а, видать, самых первых воинов. Отец мой тоже пришел, как и несколько из его бояр.

— Женщина тоже будет при разговоре? — уточнил один из людей Арслана, пожилой мужчина в белом кафтане и шапке с меховой оторочкой.

— Эта женщина теперь жена мне, — коротко отрезал Арслан. — И хозяйка этому дому так же, как и я.

Тот кивнул, не пререркаясь более, и я за то Арслана еще больше зауважала. И за то, как он короткой фразой меня тут поставил, и за то, что оставил подле.

— Правда ли это, что ты русскую веру принял? — спросил тут же другой.

— Правда, — и тут оглан юлить не стал. — Не русскую только, а христианскую. И среди нашего ордынского народа много кто в нее вошел.

И этот ответ был принят с молчаливым согласием. Странно было, но я не заметила в лицах их или взглядах хоть какого-то протеста или недовольства. Раз оглан так решил, значит, так нужно — вот что на них читалось..

Я еще раз поглядела на Арслана. Уверенный его профиль и мне внушал спокойствие. Взгляд глубокий, задумчивый, он обстоятельно все обдумывал. А в какой-то момент вдруг ко мне голову повернул. Бровь черную выгнул, но не вопросительно, а как-то побуждающе. Даже кивнул едва заметно на тихие переговоры своих людей.

И поняла я вдруг, чего он от меня дожидается. Не слов… Слово тут его было, воинам своим он сам голова. А того, что я одна в этой палате, похоже, умела… Собрать все воедино и разложить заново так, чтобы все по своим местам встало. Список по пунктам, который во всеуслышание можно будет огласить.

В прежней моей жизни это скучно звалось планеркой. Вот и сейчас она была здесь, планерка эта, только без стола с графином, а так все одно.

— Донесет он хану, — молвил первым тот самый, в белом кафтане. И все мы тут понимали, что так оно и будет. — Нынче же и донесет. Что оглан веру степную скинул, княжну русскую в жены взял, рубеж-де за ним держать боле нельзя.

— Хан сам на этот брак добро давал, — перебил его другой.

— Давал, да только не с такими сопровождающими. А раз уж тут еще и до вражды между братьями пошло… Кровь-то степная важнее.

— Не горячитесь, — присмирил их Арслан. — Сыщутся по нашу сторону люди, которые подтвердят, как все было.

— А по нашу сторону, — подал голос один из отцовых бояр, грузный, с проседью в курчавой жесткой бороде. — Все знают, что княжну сам хан за оглана благословил. Не сбегом шла, не украдом, а честь по чести, при свидетелях. Ярославль за нее встанет, коли что, со всей дружиной.

— Встанет, — коротко обронил отец, и с огланом они переглянулись. Муж мой ему кивнул благодарно.

Я слушала и складывала все это в голове. И видела: бьемся мы не с той стороны. Все про веру толкуем да про брак, а надо не про то.

— Погодите, — сказала я. И все оборотились. — Мы не туда забор городим. За что хан оглана на рубеж посадил? Чтоб границу держал да с Русью не задирался. Вот это ему и надобно — тишина на рубеже да Русь не во вражде, чтобы оброк платили вовремя и без лишних претензий жили. А теперь поглядите, кто этому делу поперек шел. Кто невесту, что сам хан благословил, отравить пытался. Кто соглядатаев засылал. Кто брата на брата толкает, да без войска, без стрел, а руками нашими же.

В палате стало тихо.

— Не Бату, — сказала я. И полезла за пазуху.

Достала лист давешний сургучом. Развернула не спеша, будто и не горело у меня все внутри, и подала не Арслану, тот уж и так его видал. А старшему воину, тому, в белом кафтане. Пусть сам поглядит, к чему тут вообще все клонится.

Он лист принял, поглядел. И по лицу его я сразу увидела, что тамгу он тут же признал. Сперва будто бы и не поверил, покрутил в руках, по письмо глазами пробежался и снова уставился на символ…

— Тэмир-мурза.

Остальные эхом повторили.

— Не Бату руку тянет, — произнесла я в наставшую тишину. — Бату лишь меч, орудие. А рука — вон чья, — я кивнула на бумагу. — Той руке рубеж пустой надобен да Русь с ханом в ссоре.

— Тэмир всегда крови жаждал. Не мог на одном месте сидел, — цыкнул кто-то. Я согласно кивнула.

— И чтоб мы же во всем и виноваты вышли, — продолжила я. — Но тут просчитались они со своими планами. Не оглан перед ханом виноват, что крестился, лишь бы место удержать. Виноват тот, кто под это самое место, под самого хана, подкоп ведет. И на том мы сыграть должны.

Лист пошел по рукам. Воины глядели на печать, переглядывались, но обсуждать это дело не спешили. Ну и пусть, потом между собой потолкуют. Главное — увидели.

— Стало быть, гонца надо, — сказал воин в кафтане, возвращая мне лист. Я его обратно за пазуху спрятала. — Прямо в ставку отправить, да с нашим словом впридачу и с верным человеком. Да еще и бы и вперед того, что Бату отправит.

И как по команде тут же в палату вбежал служка. Поспешил под взглядами нашими напрямик к Арслану. Едва ли не прижавшись к его уху, мальчишка стал что-то быстро нашептывать, а как закончил, получил свою монетку, Арслан ему кивнул и отпустил мальчишку.

— Одного из коней Бату уже нет в стойлах, — сообщил он остальным на выжидающие взгляды. — Затемно еще ушел.

Я губы поджала недовольно. Значит, знал он, уже когда поп над Арсланом ковш поднимал, уже знал все…

— Он с самого начала знал это все, — я головой покачала. Арслан на меня тяжелый взор поднял, похоже к тем же выводам приходил. — Еще когда ехал сюда. Если с Весняной он связь держал, точно мог прознать, что я второй жены терпеть не стану. Вот и сыграл на том, чтобы нас заставить венчаться по-православному. И едва понял, что в церкви готовят все к этому, и мы с тобой туда направляемся, тут же и послал гонца.