— Стало быть, он не просто твой склочный братец, за ним власть стоит?

Арслан усмехнулся невесело, глазами на меня блеснул, но ответил коротко:

— Да.

— И жаловаться мне на него хану…

— Не докатится, — Арслан головой покачал. — Раньше твоих гонцов он своих отправит. А и докатится — хан кивнет, спросит, на чьей стороне дядя, и прикажет “не ссориться меж родными”. Это если хан в добром духе. А в недобром — может и согласиться, что я кровь свою предал. Он хоть и сам на наш с тобой брак согласие дал и даже выгоду в том увидел, но если тут встанет вопрос о разногласии в нашем роду…

Он не продолжил, а я и так поняла. Может хан и назад согласие свое взять.

Я выдохнула. Айгуль не врала, выходит. Хан тут нам не помощник.

— А ты что обо всем этом думаешь? — этот вопрос сейчас меня беспокоил больше другого. Не сказать, чтобы я к Арслану уже прямо всей душой прикипела. Да, симпатичен он мне был. И люд местный мне уже стал привычен, и жизнь их хотелось улучшить. Но если станется, что Арслан не собирается против воли брата выступать и решит у него на поводу остаться… Нет, я в таком участие принимать не подписывалась.

Арслан сперва в окно поглядел, точно к своим мыслям внутри себя обращаясь. Я ждала спокойно, понимала, что на кону тут не просто наша начавшаяся любовная привязанность. В политике так всегда — браки-то редко по любви, все чаще по расчету.

И когда он все ж ко мне голову повернул и уже хотел ответить, в дверь с силой постучали:

— Светлейший оглан, князь Ярославский едет!

Да ну как вовремя-то!

С Арсланом мы переглянулись одинаково кисло. Веселости от сей новости в сложившихся обстоятельствах мы уж точно не испытали.

— После договорим, — качнул головой оглан. И я его понимала, такие разговоры серьезные хочется вести в более стабильной обстановке.

— Хорошо, — только и кивнула, поднявшись.

Я уж шагнула к окну, поглядеть, как въезжают, потому что шум был довольно близко, но Арслан вдруг оказался рядом и мягко ухватил меня за запястье.

— Евпраксия, — я аж вздрогнула. Впервые, кажется, он позвал меня этим моим-чужим именем.

Я поглядела на него чуть растерянно от этой внезапной близости. А когда он так рядом стоял, так мне и голову приходилось поднимать, смотреть снизу вверх.

— Тебе не о чем переживать, — закончил он и ладонь мою вдруг к своему лицу поднес, при том с меня глаз не сводя. Коснулся тыльной стороны осторожно, невесомо почти, губами.

Я к такому жесту оказалась не готова, хотя в целом-то почти ликовала. Улыбнулась ему открыто, хотя и чуть переживаючи. Кивнула снова. Арслан мне тоже улыбнулся и тогда уже отпустил.

Со двора новый клич поднялся, я встрепенулась.

И только тут до меня и дошло. Да я ж сейчас отца своего здешнего увижу! Первый раз. А он-то — родную дочь Евпраксию повидать едет.

Внутри у меня все медленно, нехорошо так свернулось. И даже теплота от порыва Арслана не спасла.

Я ведь и забыла за круговертью этих последних недель, что и про эту сторону тоже думать надобно. Прежде я с ним и в глаза не видывалась. Воспоминания княжнины во мне всплывали: отец у Евпраксии был любимый, единственный, мать у нее малой умерла, он один ее и поднял. И когда отдавал, верно, не сухими глазами провожал. А я тут — заместо его дочки. Голос ее, лицо ее, коса ее. А внутри — Аркадия Кузьминична, что Евпраксииного батюшку и в глаза не видела.

Сердце тут же зачастило, точно вот сейчас экзамен сдавать пойдешь.

Арслан, видать, приметил. В дверях остановился.

— Княжна, все в порядке? — может и на свой счет воспринял, вон как посмурнел.

Я себя заставила улыбнуться. Хотя вышло, наверное, чуть вымучено.

— Боюсь, — призналась честно. Лукавить ему тут было ни к чему — он бы прочел, так что спасалась я полуправдою. — Давно с батюшкой не виделась.

— Чуть больше месяца всего-то, — спокойно отозвался он. — Не такой уж великий срок. Идем.

Ну да. В конце концов, не съест же он меня?

Во дворе уже все ходило ходуном. Народ выстраивался у крыльца как полагается, на ступеньки положили красное полотно, у ворот почетный караул.

А в стороне, хотя и занимая немало места, стоял Бату со своей сворой. Переодеться даже не удосужился, как был, в пыльном после въезда кафтане, так в нем и стоял. Жевал что-то, ленивенько, большие пальцы за пояс уцепил, грудь колесом, и глядит снисходительно. И при нашем с Арсланом появлении не то что не выпрямился, так еще и ухмыльнулся паскудно, что мне захотелось его со двора убрать.

— Брат, — кинул ему Арслан, проходя мимо, даже не стал специально останавливаться. — Ты бы в трапезную ушел. Гость к нам едет сам князь Ярославский, встречать надо по всем политическим порядкам. То не твое застолье.

— А что ж не мое? — Бату ухмыльнулся. — Тесть твой мне сват выходит, по русским-то обычаям. Я уж тоже постою, погляжу, какова у меня свежая родня.

И поправил пояс под кафтаном, хотя он никуда и не сползал, лишь бы свое “никуда я не уйду” руками показать.

Арслан челюсть сжал, что желваки заходили, но больше ни слова не молвил. Видать, прикинул, что ссору при гостях устраивать и впрямь не лучший выход.

А у меня прямо в груди тяжестью осело — не даст нам Бату теперь спокойной жизни. Ох как не даст, притом во всех сферах.

За забором засвистали, и через мгновение через ворота въехал первый всадник, за ним второй, третий и пошел обоз. Знамя ярославское, синее с золотым, плыло над передовым.

А за знаменем ехал он. Батюшка мой здешний.

Я бы его и без подсказок признала бы, такой он был видный и статный. Но тут и память княжны взыграла, и я тому была ужас, как рада с облегчением. Все ж ее тело еще хранило какие-то крохи воспоминаний.

Я узнавала его, и лицо, и осанку, шапка чуть набекрень, темная борода с проседью у висков. И глаза. Глаза у него были евпраксиины. То есть мои нынешние. Голубые, светлые, что глядят прямо в душу.

И от взгляда этого у меня внутри впервые за все это время тут дрогнуло как-то особенно по-живому. Будто Евпраксия из меня встрепенулась, узнала своего, и тихонько внутри подтолкнула: “Не стой как чужая. Шагай”.

Я и шагнула.

Разумом, благо, все само пришло. Где склониться, где руки сложить, на каком шаге остановиться, чтоб батюшку моего здешнего встретить и не подойти ближе, чем дозволено. Видать, у этого ладного тельца впрямь была своя память, и за столько лет к отцу оно привыкло без всяких моих наущений.

Князь Ярослав спустился с коня тяжеловато. Не такой уж и молодой. И седины вон вдосталь в волосах.

С Арсланом обнялся первым. По спине постучал звучно.

— Здрав будь, светлый оглан. Доехал, слава богу.

— И ты здрав будь, княже. Ждали тебя.

И тогда уж он повернулся ко мне.

Я ждала пристального взгляда, рассматривания, какого-то особого отеческого ока. А он на меня поглядел просто. Тепло. Как глядит уставший с дороги отец, что и так знает, как его дочь выглядит, и потому видеть ее ему отрада, а не открытие.

— Ивушка, — позвал он, и голос его прозвучал по отечески тепло, пусть и бы на толику устало.

А имя это ласковое? Я бы и не догадалась Евпраксию так сократить. А тут вот как.

У меня на такую простоту в груди тоже теплом отозвалось. Никаких тебе лишних пиететов, расшаркиваний или еще каких натянутостей.

Князь тем временем шагнул ко мне и обнял.

И я, представьте, прижалась к нему, как, видать, прижималась эта девочка с детства. Лбом в плечо, точно в положенное место. Руки сами потянулись обнять и теснее прижать. Я даже сначала испугалась, словно не я сама этими руками руковожу. А после оставила это телу — пускай само отрабатывает заученное.

Князь меня по затылку погладил неспешно. Будто и не было между нами этого месяца с лишком.

— Поправилась, — сказал. — А боялся, после хвори в дороге слабой и еще пуще хрупкой найду.