По всему выходило, что изначально Тэмиру припекало не столько с самого Арслана, а вовсе с того, что люди стали забывать, как было раньше. Как устраивали бесконечную сечу, как жить на границе было опасно. Как боялись услышать издали даже топот копыт и гомон ордынского отряда.

Как бесчинства оставались безнаказанными, а даже поощрялись, дабы “держать русских в узде”.

Но время шло. Титул хана перешел к его сыну, и тот уже понимал, что вечной войной он разорит и свое войско, и земли, которые могли бы ему приносить куда больше, если не будут напитаны кровью.

Стали и союзы заключать. И вот такие подворья на границах образовывать, дабы следить за порядками. Люди, конечно, еще помнили, как и раньше оно было, побаивались, но все больше договаривались.

А Тэмир за тем наблюдал. И сидел без дела. Потому как якшаться с русичами не хотел, а оседлость, несмотря на преклонный уже возраст, была ему не по нраву.

Тогда он стал искать тех, кому оно тоже не по душе. Тех, кому не хотелось по правилам жить, а жаждалось разбойничать.

И пока все ограничивалось ворчанием старика да мелкими стычками на дальних дорогах, хан предпочитал не замечать. Все-таки Тэмир служил еще его отцу и заслуг за ним водилось немало. Наверное, считал: побурчит старик да успокоится.

Только Тэмир успокаиваться не собирался.

Так в расположение его и попал Бату. Он же был для него находкой: воин отменный, нравом горячий, старые порядки уважает, а главное — давно считает, что младшему брату досталось больше, чем положено.

Тут выигрышно для старика было со всех сторон — и подворье пограничное подорвать. И, наконец, поставить русских на место. Напомнить им, значит, что с ордой легко им не будет.

И тут на сцену должна была выйти я — княжна, которую в дар отправили племяннику хана, но она до него даже не доехала.

А я возьми и доедь. И даже копаться стала в этом грязном белье.

Тут стали вскрываться и сети, что Тэмир уж успел распустить и по русской земле. Весняна, что сидела теперь в кутузке (Дохар с ней все ж пообщался и язык хорошо развязал), была такая не одна. О том мы сразу написали письмо моему отцу — ему придется и у себя провести приличную чистку.

Потом гонцы наши, которые в отъезд Арслана думали подворье занять. А то вон и княжну выкрасть… Тэмир, как оказалось, решил сам на меня поглядеть. Ну ничего, такой шанс у него еще будет. Прямо поглядит и в глаза мне, и на всю меня в полную стать. И коли случай представится — я ему в лицо плюну. Устроил тут…

Лейла — тоже его подарочек Арслану. Знали ведь, что какой-то мурза ее прислал по протекции. А оказалось — тот мурза под Тэмиром и ходит. Тут уже вовсе копать не пришлось.

Яд в комнатах Лейлы тоже сыскали. Да вот ей ничего говорить не стали. Решили за этой змеей пока наблюдать, мало ли еще что раскроет?

И был у нас еще один козырь, который я на бумагу намеренно не заносила. Живая Айгуль — из семьи уважаемой, а Ахмет, супруг ее, теперь, когда над ними никакой угрозы не висело, тоже слово станет говорить.

И все сводилось к тому, что надобно нам самим ехать в ставку хана. И все то ему рассказывать. И времени у нас на то пока хватало. Раз Бату отправился к дальней южной ставке, а Тэмир сидел у себя, мы успевали поведать хану свою историю.

Уже ближе к ночи я расписала все кратко и ясно. Все факты выписывала на отдельный лист. Отдельно — кто кому подчинен. Отдельно — кто что видел. Отдельно — бумаги и тамги. Чтобы потом не получилось, как на разборе аварии: один слышал, второй видел, третий вообще мимо проходил, а виноватых нет.

Все улики перечислила, одну к другой приставила. По отдельности всякую еще можно было оспорить. А вот вместе они складывались в такую картину, что отмахнуться уже куда сложнее.

Арслан пришел ко мне уже по темноте. Оглядел стол внимательно, одну из бумаг почитал. Брови его при том удивленно приподнялись.

— Что это?

— А вот все расписано, — отозвалась я, сдувая песок с полседнего листа. Тот впитал лишние чернила, чтобы они не размазались. — Чтобы потом никто не говорил, что княжна пришла к хану сказки рассказывать. А коли меня не пустят туда, так хоть так мое слово будет с тобой.

Арслан усмехнулся.

— Да, с тобой не пошутишь…

В дверь постучали.

— Открыто, — отозвалась я. Заглянула Любава.

— Княжна, бани… — тихонько проговорила она, поглядывая то на меня, то на Арслана.

Я кивнула и хитро глянула на мужа.

— Нам выезжать на рассвете, — проговорил он, но я уже видела, что он решил. Глаза его уже потемнели.

— Так до него еще сколько часов? — ответила я, откладывая лист в стопку.

В банях было влажно и жарко. Воздух, напитанный ароматами трав и масел благоухал и дышать им было тяжело и приятно.

Помывочные для мужчин и для женщин находились в разных концах, и туда мы с Арсланом направились по отдельности в обществе слуг. То, наверное, и наблаго, потому как у самой меня не было сейчас сил отмываться так, как хотелось.

Любава, вот ведь юркая девица, вместе со своими помощницами быстро порхали над моим телом ловкими пальчиками.

Отмыли-оттерли, разнежили, что меня едва ли не разморило. Волосы мне прочесали в специально отваре, а потом долго натирали с мыльным корнем, а после него — яичным желтком. После последнего те становились мягкими, гладкими, текли между пальцев, точно золотой шелк. И я сама ощущала теперь в теле небывалую легкость.

После всех процедур Любава на ушко мне сообщила, что оглан уже отдыхает в купальнях, а все слуги ушли, только стража при входах из людей под началом Дохара. Я ей на то улыбнулась и отпустила.

— Дальше я справлюсь сама, — сообщила. Любава вместе с помощницами, голову опустив, удалилась.

Я же вылезла из большой чаши с горячей водой, скинула с плеч холщовую тряпицу, которую укладывали вокруг шеи и на голову для охлаждения. Накинула на плечи полупрозрачную сорочку, что приготовили мне еще для первой нашей брачной ночи.

Ткань, что и так ничего не скрывала, мигом обрисовала влажную кожу. А расшитая золотыми нитями, добавила мне какого-то соверешнно необыкновенного изящества.

Я распустила косу, что волосы распались по плечам и спине тяжелыми влажными прядями. И, как есть, почти что нагая, босая, двинулась в сторону общей купальни.

И когда я вошла туда, то лишь лунный свет пробивался через слюдяные окошки, да играли светом чаши с горящим маслом и редкие лучинки.

Эту часть бань строили на какой-то турецкий манер. Возведенная из камня, она и по полу вся устлана была гладкими плитами. Сказывали мне здешние работницы, что русские вовсе крестились, когда чудо сие возводили. Непривычно то было, но господа возжелали. Оглан сюда звал всех гостей, и зачастую самые важные переговоры случались именно в этих купальнях.

Я бывала здесь всего несколько раз. Большое обилие дел не позволяли праздно тратить мне время.

Но теперь…

Арслан и правда уже был здесь, сидел спиной ко мне, когда я вошла. Руки его растянулись в стороны вдоль бортов большой чаши, что была утоплена вровень с землей.

Я не стала сразу кликать его или касаться.

Неспешно, внутренне чуть дрожа, я с достоинством стала обходить чашу. С другой стороны, напротив оглана, тоже были ступеньки, по которым я и хотела спуститься.

Шаги мои были беззвучны.

Лишь обойдя чашу, я остановилась. И медленно повернулась к Арслану.

Я не стеснялась своей едва прикрытой наготы. За все это время изучив свое тело, я пришла к однозначному выводу — я прекрасна. Тонкокостная, по изящному-хрупкая, с чертами истинно-русскими, я взирала на супруга голубыми очами.

И когда я столкнулась взглядом с Арсланом, он смотрел на меня прямо.

Во взоре его не было жадности или грязного вожделения. Не было алчности, что зачастую присуща мужчинам. Он изучал меня, скользнул взором по коже, рассматривая каждую черточку. Я видела, как внутри него разгорается пламя, и то был чистый огонь, идущий из самого сердца.