Ну, Бату, этого я спускать не стану.

И прятаться тоже не мой удел. Память тела во мне жива — выкручусь, коли допрос какой устроить решатся. А вот этому засранцу если сейчас этакое выступление спущу, то потом точно слухи поползут такие, что вовек не отмоешься.

Они и сейчас-то и так поползут, но подтверждать и станут или будут оспаривать, тут я могла поработать.

— А что же сама она у меня это в лицо не спросила? При всех перед огланом, да батюшкой, — я промеж Арслана и князя своего вперед шагнула, что они чуть посторонились.

Да, быть может таким поведением я и правда его слова подтвеждала, да только я ведь теперь такая и есть. И играть недотрогу пугливую уж точно не собираюсь.

— А может ты только сейчас это выдумал? Может и не говорила она того?

— Но мы-то видим, что не лань ты пугливая, — фыркнул Бату, ничуть того вопроса не смутившись. — А про княжну ярославскую говораивали, что ликом мила, нравом тиха.

И этак с вызовом подбородком вверх дернул.

— Рассказывали, — я не стала спорить, кивнула. — Да то было прежде. До того часа, как я едва не преставилась. А как едва на тотт свет не шагнула, взгляды мои переменились. Разное, знаешь ли, случается, когда человека едва на смертном одре не возложили.

— Удобная отговорка, — усмехнулся Арслан.

— А еще удобнее увести разговор от той сути, с которой мы к тебе пришли, — проговорил Арслан. Бату на на него повернулся порывисто.

А ведь и правда, заговорил он нас, увел внимание от своей дражайшей персоны, на меня оное переключив.

— Не про княжну речь идет. А о том, что по указанию Тэмура-мурзы травили мою будущую невесту. Умышленно и до всяких ее болезней. Потому речь тут вовсе не вымышленных твоих подлогах. Ответ веди об этом. Знал ты, что мурза задумал? Потому приехал на мое подворье с этаким подарком?

Бату расхохотался.

— Что ты, брат, — и по плечу его хлопнул. В глаза заглянул близко-близко. — Разве ж мог я брату родному, крови от крови моей, этакую каверзу устроить? С открытым сердцем приехал. Подарок какой привез. А ты? Эх, брат. Я же за тебя беспокоюсь.

И так он это сказал, что всем ясно стало — знал. Прекарсно он все знал.

Но ни улик, ни других доказательств, ничего у нас предъявить ему не было.

Арслан на него поглядел. Улыбнулся одними губами. Кивнул.

— И правда. Как я мог это подумать? Спасибо тебе, брат, за заботу.

И тоже руку ему на плечо положил. И даже обнять потянулся.

Коли бы не стояла я близко, то и не заметила бы, как он что-то быстро шепнул ему на ухо. Да такое, что Бату после едва не сбледнул.

И тогда только разошлись они, Арслан отсупил. А Бату отсалютовал нам кубком, допил до дна, с грохотом на стол его поставил и был таков.

Пир, который и пиром толком не вышел, прошел скомкано. Бату на нем не показался. После трапезной отбыл с воинами за частокол, на гостевое подворье. Народ примечал его отсутствие, но никто вслух не спрашивал. Отец же мой сидел подле меня молчаливый, ел мало.

Единственное, что он вовсе отметил, так это, что место я заняла не за женским столом, а рядом с будущим супругом. На это отец очень красноречиво усмехнулся и покивал мне. Одобрил мое упорство, хотелось бы верить.

Арслан тоже молчал. Только то, что требовалось на застолье и вещал. Я тоже пока в собственном соку варилась. Обдумывала, как дальше лучше быть.

Зато за женским столом все без конца шушукались. И не как обычно переговаривались, а все шу-шу-шу, и на нас троих поглядывали. Лейла наверняка не упустила момента посеять там какое-нибудь неприятсвенное зерно. Надо бы ее не упускать из виду. А учитывая, что у нее покровитель имеется… Ох, надеюсь, не тот же мурза, под которым и Бату ходит. А то этим двоим спеться — раз плюнуть. Особенно если Бату этой гадюке пообещает Арслана…

К исходу пира я улучила миг и шепнула Любаве:

— Отведи меня к батюшке, только тихо.

Она кивнула без вопросов.

Князь ждал в своих покоях. Сидел в кресле у окна, лица я в полутьме сразу не разглядела. Только в свече, что горела на столе, не коптя при этом, силуэт его был усталый и согнутый. Любава дверь притворила за мной, а сама осталась снаружи. Поняла без пояснений, что разговор будет о личном.

— Сядь, доча, — он указал на скамеечку у своих ног, как, видать, делал в моем здешнем детстве. И я села, не задумываясь. Тело Евпраксии само пошло куда положено.

Долго он молчал, и я молчала. Не торопила. Поняла, что не допрашивать он меня собирался. Что-то иное в нем трепыхалось.

— Скажу тебе одну вещь, — наконец заговорил он. — Не по княжески, но по отечески. Ты сперва послушай, не перебивай, потому как мысль эта довольно тяжелая.

Я поглядела на него, кивнула спокойно. Считай, это как на ковер вызвали, и то ли премию выдать собираются, то ли отчитать за какой-то из косяков, который ты и так по цеху знаешь, но старательно скрываешь, ибо сделать с ним пока что ничего не в силах.

— Я тебя с пеленок знаю, Ивушка. И знаю не только твое лицо, и голос мягкий. Знаю руки твои, плеч разворот, как ты вещи берешь, как приборы за столом держишь. У меня в голове твой образ даже не картинкою, а вроде такой… приметы. Знаешь, какая у меня самая старая примета на тебя? С трех лет, доча. Ты как задумываешься или просто мысль тяжелая, так голову чуток к левому плечу клонишь. С самого малолетства.

Он помолчал немного. А я замерла вся. Сижу, с виду-то просто слушаю, а внутри настоящая буря ураганная. Что дальше скажет? Если ж батюшка мой начнет линию Бату гнуть с ним заодно, то мне тогда вовсе несдобровать. Вряд ли они, конечно, подумают, что я с другого мира, да и вовсе человек иной. Но вот крови мне это попортит… Если вообще вживых отсанусь.

Я же за собой-то таких вещей не сильно замечала. Были какие-то привычки, которые от тела остались, не докучающие, потому чего мне с ними бороться?

— Сегодня вечером, — продолжил тем временем княже, — в трапезной я смотрел на тебя и думал: вот девка предо мной — моя ли кровь али уж нет? Конечно лисам хитрым, как этот Бату, никакой веры нет. Но шибко сильно ты переменилась. Гляжу, и понять не могу. Тверже стала, прямее, говоришь иначе, держишься иначе, — он еще и смотрел не на меня, а куда-то в пустоту перед собой. Точно сравнивал мысленно. — А потом ты матушкин малахитовый цветок в руке зажала, и голову склонила. Влево.

У меня горло сжало, слова все внутри остались. А князь, наконец, на меня взгляд опустил.

— Хворь тебя переменила, — продолжил он негромко. А я, со своим телом не споря, устроила ладони у него на колене и подбородок поверх. Да так на него снизу вверх и глядела. — Это я и сам вижу. Иной голос, иной нрав. Бывает такое после смертного одра. Не одну я хворь повидал, и видывал, как люди после нее рождаются заново и душою, и нравом. Что Бату молвил, я слышал, и пусть его. Он чужой и не видел, того, к чему я привычен. И того, что ни один человек специально не сыграет. Само твое нутро через жесты и стать себя показывает. Я то вижу.

Я не выдержала, выдохнула судорожно и… заплакала. Без всхлипов, а просто очищаясь слезами.

Принял меня княже. Как есть — принял. Руку мне положил на голову, тяжелую и теплую.

— Жить тебе тут, на границе. Меж двух огней, и оба горят горячо. И вот что я скажу тебе как отец и как князь сразу: если когда станет невмоготу — пиши. Я приду. Хоть с дружиной, хоть один. Хоть в дождь, хоть под солнцем палящим. И покуда я жив, пути домой тебе не закрыты.

Я не смогла ответить ничего. Только кивнула. Он притянул меня к колену, поцеловал в висок и отпустил.

— Иди спать, доченька. Утром свадьба.

Я была благодарна этому разговору. Ежели прежде меня немало смущал вопрос этичности моего попаданчества. И того, как близкие станут горевать об утрате юной княжны, то теперь чувство это будто бы отступило. Князь принял меня. Принял как есть. И это дорогого стоило.

Точно груз с плеч спустила. Больше не стану я об этом тревожиться.