“Кто в него посмотрится — правду о себе увидит”.

Ерунда, конечно. Но отражение мое глядело на меня незнакомыми глазами.

Молодое лицо, русая коса, отливавшая золотом, княжеский наряд...

А внутри — я.

Та самая начальница цеха, которая понятия не имеет, как жить в этом мире.

И пожалуй впервые я видела очевидную растерянность внутри себя самой. Несмотря на всю свою браваду, смелость и умение адаптироваться… Увидав свое-чужое отражение именно в этом озере, еще и после наших с Арсланом разговоров, я ощущала себя именно так — растерянно.

— О чем задумалась? — голос Арслана вырвал меня из раздумий.

— О том, что вода здесь и правда необычная, — ушла я от ответа. Не столь мы еще близки, чтобы я ему душу изливала. — Почему такой цвет?

— Старики говорят, на дне бьют горячие ключи. От них вода и зеленеет.

— А легенда? Про правду?

Он помолчал, глядя на озеро:

— Легенда говорит, что если привести сюда человека с нечистыми помыслами, вода потемнеет.

— И как? — я покосилась на него с легкой хитринкой, чуть поддразивая. — Не потемнела?

Арслан усмехнулся:

— Сама видишь.

Я снова посмотрела на озеро. Изумрудная зелень сияла под солнцем, будто тысяча драгоценных камней. Ни единого темного пятнышка.

— Сюда мало кого привозят, — добавил он после паузы. — Это место... особенное для меня.

Да, это я уже знала.

— Почему ты привез меня? — спросила я прямо.

Арслан повернулся ко мне. Его темные глаза были серьезны, без обычной насмешливости.

Арслан повернулся ко мне, и я внутренне подобралась. Готовиться можно было к чему угодно. Что ему в голову придет? Новая проверка, насмешка или велеречивая пустота, за которой что оглан, что Айбике, что другие придворные прятали все, чего вслух говорить не желали.

Но оглан головой покачал молча и взор свой снова устремил на воду. И только спустя время поглядел опять на меня.

— В тереме у каждого слова десять ушей, — усмехнулся он невесело. — У каждого взгляда свой счет. А тут, — он повел рукой на озеро, на белые скалы, на степь за ними и на зелень леса с другой стороны, — тут человек таков, каков есть. Вот и хотел поглядеть, какая ты, когда играть не перед кем.

Пришел мой через головой качать. Может до того и не перед кем было, но вон наша процессия как раз вкатывалась в лагерь, кибитки скрипели, служаночки вылезали на траву, и десятки глаз уже прилипли к нам — стоим у воды близехонько, без сопровождающих. Опять Весняна охать станет.

Но я смолчала. Потому как время побыть здесь вдвоем у нас еще чуточку было.

— И что, поглядел? — я бровь приподняла.

— Разглядываю, — он усмехнулся уголком рта. — Ты как это озеро, княжна. С виду — донышко на ладони, каждый камешек видать. А сунешься — там на глубине ключи, то ледяные, то горячие. И не знаешь, охолонишься или согреешься.

Ого. А оглан-то, оказывается, и в поэты годится. Кто бы подумал, на эти плечи да бороду глядя.

— А ты сунься, — отозвалась я и сама от собственной дерзости чуть зарделась.

Он на меня глянул так, что я едва не пожалела о сказанном. Будто и впрямь прикидывал — а не сунуться ли. Но тут с озера потянуло ветром, и момент, по счастью, выдуло вон. Не готова я была пока к таким вот пикировкам романтическим, хотя сама и начала это дело.

— Идем, — Арслан мотнул головой в сторону леска. — Покажу, ради чего сюда ездят.

Мы пошли вдоль кромки воды к тем самым бревенчатым домикам, что я еще с холма приметила. Чем ближе, тем яснее становилось — птичники. Чистые, ладные, поднятые над землей на чурбаках, чтоб сырость не шла. У входа слуга в кожаном фартуке, кланяется низко.

Мы двинулись глядеть дальше. И я поразилась тому, какой порядок тут царил.

Каждая птица на своей колоде, каждая колода под навесом, песочек подметен, плошки с водой свежие. На стене — должики и опутенки развешаны по размеру.

Вот я своих в цеху к такому тоже приучала. Чтобы при случае не приходилось в инструментах рыться, чтобы все на своих местах лежало. У меня аж в груди что-то екнуло. Приятно же посмотреть.

— Сам так завел? — спросила, обводя взглядом эту красоту.

— Сам, — Арслан, кажется, удивился тому, что я именно на это внимание обратила. Ждал, видать, что я ахать стану над перышками. — Птица грязи не терпит. Захворает — считай, что пропала.

Слуга меж тем вынес Бурана, который уже вернулся. На голове у того теперь сидел этакий кожаный колпачок с кисточкой — клобучок, как пояснил оглан. Чтоб птица раньше времени не горячилась.

— Сейчас покажу, как он работает, — сказал Арслан, и слово это, “работает”, мне прямо медом на сердце легло. Не “летает”, не “тешит”, а работает. Стало быть, и оглан на свою забаву глядит как на дело.

Двое слуг ушли в траву пугать дичь. Арслан стянул с Бурана клобучок, и сокол вмиг переменился — глаза загорелись, головой закрутил, весь подобрался. А когда из травы взвилась какая-то птаха, оглан вскинул руку, и Буран сорвался.

Я и охнуть не успела.

Он не полетел за добычей вдогон, как я по неопытности ждала. Он взмыл. Вверх, кругами, выше и выше, пока не стал точкой в небе. А потом рухнул. Сложился весь и пал камнем, со свистом. Я уж испугаться успела, что не остановится и так прямо в землю и врежется. Но вот удар о добычку и перышки полетели во все стороны. Дичь была поймана.

— Со ставки бьет, — с гордостью пояснил Арслан. — Сверху. Самый верный удар.

Я стояла, задрав голову, и в голове у меня вместо девичьего восторга крутилось совсем иное. Это ж сколько труда вложено! Птицу с яйца выходить, выкормить, приучить к руке, к клобучку и другим штукам, названия коим я и не знала вовсе. Отобрать из десятка ту, что бить станет верно. Тут тебе не баловство — тут отбор, обучение и режим с расписанием. Целое производство, ей-богу. Цех, только пернатый.

— А сколько у тебя таких? — спросила.

— Этих, чтоб со ставки били, — четверо, — он покосился на меня снова с тем же удивлением. — Прочие попроще.

— Ты их сам обучаешь?

— В основном…

— А кормишь чем? И сколько раз на дню?

Тут оглан и вовсе остановился. Поглядел на меня так, будто я при нем вдруг двумя головами заговорила.

— Ты чего это допытываешься, княжна? — спросил с прищуром, но не сердито, а скорее любопытно.

— Да так, — я плечиком дернула. Может, перегнула с любопытством? Но дальше решила не юлить, ответила честно. — Где дело с толком поставлено, там и поглядеть приятно.

И ведь не соврала. Мне и впрямь было приятно. Я давно так не отдыхала душой, как сейчас. Здесь вот вроде и природа, а все в своем порядке. И в голове у меня сложилась одна простенькая мыслишка, от которой стало даже весело.

Вот ведь как. У оглана сокола накормлены по часам, плошки вымыты, инструмент по доске развешан. Порядок — загляденье. Потому что он это любит, душу вкладывает, сам приглядывает.

А чуть отойди от птичников, ступи в терем — там бардак. Девки грызутся, Айбике интригует, Лейла свои планы строит. Мне вон даже покои по приезду не выделили личные. И это я еще до дел подворья не добралась.

И так вот оно бывает, когда рука к чему-то не лежит, тогда и делаешь дело спустя рукава, сам того не замечая.

— Чему улыбаешься? — Арслан, оказывается, за мной наблюдал.

— Тому, что начинаю тебя понимать, светлый оглан, — отозвалась я, и впервые сказала это без всякой задней мысли. — Чуть-чуть.

Он хотел было ответить, да тут от шатров долетел знакомый медовый голосок. Лейла, разодетая в свои любимые многослойные шелка, выбралась-таки из кибитки и теперь звонко восхищалась чем-то, нарочно громко, чтоб до нас долетело. Видать, ей не по нутру было, что мы с огланом этак уединились возле его сокровища.

Арслан на голос даже не обернулся сперва, что я это про себя тоже отметила. Видать, не так уж ему внимание Лейлы ценно было.

— Идем к шатрам, — сказал он. — Тебя, поди, заждались твои девки.