— Мой знак.

— И письмо с твоей печатью. Мой писарь подтвердил твой знак.

— Вижу.

— Его нашли среди вещей женщины, что служила в доме князя Ярослава и призналась, что получала указания через людей, связанных с тобой.

Тэмир чуть повернул голову.

— Призналась?

— Говорят, что да.

Старик помолчал, обдумывая услышанное, а потом пожал плечами. Вот этак легко и непринужденно.

— Значит, лжет.

Вот и все. Так просто он это сказал, что я едва не рассмеялась от возмущения. Каков наглец! Ему говорят — письмо его! Написано им! Тамга его стоит, преступница его уличила. А он — лжет!

Ох, как во мне все стало закипать.

Хан, однако, ничуть не удивился.

— Легко ты это решил, — хмыкнул он. — Почему же лжет?

— Потому что я не отдавал ей никаких приказов. Не знаю этой женщины и никогда с ней не говорил.

— Она утверждает, что получала письма с твоим знаком.

— Мой знак знают многие.

Хан подхватил стержень тамги и поднял, показывая Тэмиру.

— И носить его, выходит, тоже могут многие?

Тэмир посмотрел на камень, будто на какую безделицу.

— Если украдут — могут.

Я скрипнула зубами. Да он слово в слово повторял то, что мы сами уже признали. И именно потому звучало это особенно убедительно. Будто мы своими словами выстелили ему путь к спасению!

— Эту тамгу нашли у человека, который пытался захватить жену моего племянника Арслана, — продолжил хан и на меня указал.

Тэмир повернул ко мне голову и оглядел уже открыто и внимательно.

— Печальная история, — произнес он спокойно. — Но я, видно, совсем состарился, раз позволил какому-то разбойнику украсть мой знак. Готов понести за то наказание, мой хан.

— Те разбойники пойманы, и они говорят, что действовали по твоему указу.

— Люди, которых держат в плену люди Арслана?

В шатре снова кто-то негромко зашевелился. Я чуть не вскинула голову. Ах вот куда он ведет.

— Да, — ответил хан.

— Тогда удивительно ли, что после допросов они сказали именно то, что от них хотели услышать?

Я почувствовала, как внутри меня быстро и зло разгорается жар. Вот ведь старый лис. Он не пытался доказывать, что письмо поддельное. Не говорил, что тамга не его, даже наоборот, признавала. Понимал ведь, что отрицать очевидное бессмысленно.

Я заставила себя поглубже вдохнуть и выдохнула. Ничего… Он не знает, какие еще козыри у нас на руках. Не знает про Айгуль. А может быть и про Ахмета. А чего-то подобного с его стороны мы и ждали — я это себе напомнила и успокоилась.

Да, он станет тянуть ту заунывную песню, что нет доказательств, что приказ отдал именно он.

— А Бату? — продолжил спрашивать хан.

Старик едва заметно поднял брови.

— А что с ним?

— Арслан говорит, что Бату не скрывал твоего покровительства.

Тэмир вздохнул, погладил седую бороду.

— Бату и правда бывал у меня. Ты же знаешь, мой хан, у меня больше нет сыновей. А у Бату нет отца. Брат его вовсе отвернулся от прежних устоев. Потому не скрою, я стал привечать его у себя. Но разве мог бы я заставить брата пойти на брата? Бату — взрослый мужчина, Великий Хан. За свои решения он отвечает сам.

— И ты не давал ему указаний?

— Мы обсуждали с ним многое. Возможно, он сам что-то понял, как побуждение действовать, не могу ведать.

— Он покинул ставку этой ночью.

Ну же! Хоть что-то! Дай хоть одну эмоцию, чтобы мы могли тебя прикусить! Я всматривалась в него, что даже глаза пересохли. Но Тэмир только дернул плечом.

— Значит, уехал.

— Не предупредив меня.

— Тогда спроси с него, когда найдешь.

Все стрелки с себя переводил. Все с него как с гуся вода. Но неужели в этом хитросплетении его слово имеет вес больший, нежели наше? Даже с наличием всех доказательств?

Я уже было собралась снова глубоко вдохнуть, чтобы унять поднимающееся раздражение, но Тэмир вдруг сам повернулся к хану и заговорил прежде, чем тот успел задать следующий вопрос.

— Позволь и мне спросить, Великий Хан. Долго ли ты будешь выслушивать обвинения людей, которые сами уже не знают, кому служат?

Арслан рядом напрягся, а по шатру снова прошел легкий шелест. Я сжала зубы.

Старик же будто только этого и ждал. Он не смотрел на нас, обращался исключительно к хану, и голос его оставался все таким же ровным, без надрыва или обиды.

— Ты сам только что услышал: племянник твой оставил веру предков, взял русскую жену, позволил ей распоряжаться своим домом, закрыл ворота перед степными людьми. Теперь же он приезжает сюда с сундуком писем, пойманными якобы моими людьми и обвинениями против собственного брата и против меня. И все это началось после того, как в его доме появилась эта женщина.

Теперь он все же повернулся ко мне.

И вот тут во взгляде его уже не было прежнего ленивого любопытства. Тэмир смотрел внимательно и оценивающе. Точно на противника.

— Говорят, княжна, что умеешь ты связывать людей и события друг с другом, — продолжил он. — Так свяжи для нас и это. Арслан прежде не помышлял менять веру. Не спорил с братом. Не закрывал ворота перед людьми степи. Не вмешивал русских в дела своей земли. А теперь все это случилось разом. Кто же из нас тогда распускает сети?

Внутри у меня словно кипятком плеснуло.

Вот же змей старый.

И ведь что обидно — складно говорит, не придерешься.

Ежели отбросить все, что мы знали, да глянуть на нашу жизнь со стороны, да еще глазами того, кто русичам и так не шибко доверял — картинка-то выходила ладная. Приехала, дескать, княжна русская, быстренько оглана к рукам прибрала, креститься заставила, от брата отвадила, раздор меж ними посеяла, в доме хозяйничать начала. А там, глядь, и виноватые нашлись — все, кто поперек встать посмел.

Язык так и чесался ответить. Так чесался, что я уж вкус слов своих чуяла.

Да только Арслан вчера о том и предупреждал — не лезь вперед. Не кидайся доказывать свою правоту. Пусть хан сам глядит.

Вот и молчала я.

А Тэмир, видать, на другое рассчитывал. Даже помолчал нарочно, будто давал мне время вспыхнуть да самой же его слова подтвердить.

Не дождался.

— Продолжай, — велел хан.

Тэмир головой качнул. Не по его вышло, ну так и мы тут собрались не под его дудку плясать, обойдется.

— Я не стану говорить, что княжна зла Арслану желает. Может, и любит она его, почем мне знать. Бабы порой сами не разумеют, как тянут мужика туда, куда им надобно. Но разве ж не выгодно русскому князю, чтоб на границе зять его сидел? Разве не выгодно, чтоб веру их принял? Разве не выгодно, чтоб люди Орды, те, что прежний порядок помнят и русским кланяться не желают, один за другим либо в изгнание пошли, либо в злодействах обвинены оказались?

Говорил он тихо, без криков да красивостей, и оттого каждое слово ложилось тяжко, точно камень камень на камень. Я видела уже — мужчины вокруг уже по-другому к нему прислушивались. Кто нахмурился, кто с соседом переглянулся.

Тэмир предлагал им другую правду. Да еще и такую, в которую им верилось куда как охотнее. Я здесь была чужачкой, а он — верный человек Золотой Орды.

— Батюшка мой в дела Арслана не лезет, — не сдержалась я все же.

Хан на меня глянул.

Я тут же смекнула, что сорвалась, и заставила себя ровнее продолжить:

— Прости, великий хан. Но коли о князе Ярославе речь зашла — должна ответить. Отец мой не велел Арслану веру менять. Не просил границу закрывать. И войны с Тэмиром ни от кого не требовал.

— А ты требовала? — тут же подхватил старик.

Ловок, гад.

— Нет.

— Но хотела, чтоб муж крестился? — подхватил он тут же, даже не оглянувшись на хана. Будто я к нему на допрос явилась.

— Не противилась.

— Чтоб по русскому обычаю венчался?

— И здесь мне незачем было выступать против. То была воля моего жениха.

— А чтоб вторую жену не брал?

Я зубы сжала.

— Любая русская женщина захочет быть одной единственной. — Я чуть вздернула голову. А что еще мне было ответить? Юлить я не собиралась, но словами играться пришлось. Хоть бы я этого и не любила. Мне бы прямо все высказать, да только нельзя тут так было.