И трижды они оказывались в том же самом месте. Сидели возле костров, как ни в чем ни бывало. Жаль только, что разговоров их было из нашего двора не слыхать.

Тимофей дважды подходил доложить, что просят они снова хоть бы какого слова от хозяйки. Я оба раза велела с ворот спустить им корзину с яствами да отвечать, что госпожа в трауре, горе нонче в подворье, не до гостей. К тому же напомнить о наказе, что велено мужем никого не пускать.

Пусть сидят. Мне сейчас не до двух фронтов сразу, а разрываться все равно придется.

За Арслана понемногу сердце уже поднывало. Ни птицы никакой не отправил, ни гонца с новостями. Приходилось только чутью доверять, кое пока ничего мне не сообщало.

Была бы я и вправду на заводе, доложила бы начальству: план по одному участку горит, по другому вот-вот вспыхнет, а сменщика нет и не предвидится. Только докладывать здесь было некому. Сама себе и начальник, и сменщик, и пожарная бригада в одном лице.

Пожар, к слову, не так уж много затронул. Часть сгоревших строений уже разобрали и заделывали по новой. А я указала поставить побольше бочек с водой и телег с песком на разных точках подворья.

Мало ли что.

Девчонку с косой, что тогда от Лейлы куда-то порывалась, я с того часа глаз не спускала. Вернее, спускала, потому как следила чужими глазами. Айбике приставила к ней двоих, и еще одна из моих пригляд вела. Будто в помощь по хозяйству определила я ее в гарем, а на деле чтоб кого надо на веревочке держать. Весь день девчонка эта ходила тише воды. То ли одумалась, то ли просто ждала часа поудобнее.

И час этот таки пришел, да только не у нее.

К вечерне прибежала одна из служаночек Дохара, та, что при бане была приставлена. Я ее уж прежде видала на посылках. И зашептала, что Лейла сама, без прислужниц, пошла к дальней калитке, будто белье проверить и воздухом предночным подышать. Одна, стало быть. Траур у нее, мол. У нее-то, которая с Айгуль и двумя словами не перемолвилась.

И поскольку она из старших наложниц и очень нагло себя веля, остальные ей указывать не посмели. Напомнили, конечно, что запрещено, но она и слушать не стала.

Неужели решила, что и правда все так легко ей с рук сойдет? Я даже стала в ней разочаровываться.

Велела только не одергивать ее обратно.

Похоже, поняла она, что через чужие руки дело нынче не провернуть, раз одна ниточка уже оборвана. Вот и решила на свою наглость понадеяться. Раньше-то ей едва ли не все было дозволено.

Я отправила за Дохаром и сама, накинув полог потемнее, пошла к той стене, где белье сушили. Дохар догнал меня уже на полпути, шел след в след, тихий, будто вторая моя тень.

У калитки, там, где на веревках сохли простыни после большой стирки, стояла Лейла. Одна и даже с корзиной для виду. Пальцы ее быстро перебирали край холстины. Если не приглядываться, показаться может, что то ли поправляет чего, то ли пятно какое разглядывает.

Но я за ней наблюдала. И едва ли не фыркнула, когда стало понятно, чего она делает. А Лейла выплетала — три петли подряд да рыжий лоскут вплетен в середину.

Со стороны дело нехитрое, подумаешь, белье расправляет. Только ежели у тебя в голове нет дурного, а просто подышать, да за бельем поглядеть ты вышла, то не оборачиваешься на каждый шорох.

И не дожидаешься, пока с той стороны, из кустов, качнется в ответ такая же неприметная тень.

Луна как раз вышла из-за тучи, и я разглядела лицо Лейлы в этот момент. Было оно при этом совершенно спокойное, сосредоточенное, без тени того страха, что должен бы раздирать любую отступницу.

Я кивнула Дохару, и тут же следом за ним из темноты еще две тени шагнуло. Втроем они вдоль забора двинулись, аккурат к той тени, что ждала, похоже, указа от Лейлы. И пока та свои узлы довязала и ушла восвояси, они уже до связного ее добрались.

Возня долго не продлилась. Только сдавленно охнуло, кто-то из мужиков сматерился. И из тени этих кустов, аккурат там, где в заборе отходило одно бревнышко в узкую щель, что только ребенок пролезет или тощенький кто… Дохар вывел своего пленного со скрученного за спиной руками и кляпом из платка во рту.

И увидав, кто это, я едва не хохотнула. Успела только рукой рот зажать. Лейла-то уже хоть и ушла, а все ж могла возню услышать.

— Ну привет, Весняна.

Глядела на меня Весняна озлобленным волком. Вся ее услужливость осталась, видать, в тех временах, когда еще не ясно было, что она собой представляет.

Ну, или же в тех, где ее не держали под белы рученьки двое здоровых мужиков.

— Как жизнь молодая? — продолжила я свой допрос, пока без пристрастия. — Устала, поди, ныкаться-то.

— Не знаю, о чем вы, княжна, — процедила она, едва кляп вынули. — Вышла до ветру, а тут люди ваши на меня, будто на татя, накинулись.

— Вышла, да видать, заплутала, бедняжка, — не могла я перестать добавлять голосу язвы, глядя на ту, что травила меня день за днем и при том честными своими очами в глаза мне смотрела. — Сколько дней уж гуляешь-то? И не предупредила даже, что отлучишься…

Она губы сжала, но взгляда не отвела. Прежняя Весняна, та, что мне медовым голоском о нравах гаремных когда-то рассказывала, куда-то делась совсем. Осталась вот эта, с ледяными глазами.

— Вы от меня ничего не узнаете, — отпираться больше не стала. Я на то усмехнулась.

— Поглядим еще, — сказала ей, а после помощникам Дохара кивнула. — Ведите ее в дальний сарай, где прежде коз держали.

— Этот тот, что на отшибе? — усмехнулся один из них.

— Да, чтобы ничего не слышно на подворье было, — я красноречиво блеснула на Весняну глазами.

Та, кажется, чуть сбледнула. Рыпнулась даже, да куда ей тягаться против двух мужиков. Я отправилась следом за нею, Дохар, вернувшись, оповестил, что больше никого не нашел.

В сараюшке начался у нас, стало быть, разбор долгий да муторный. По одному кругу: я спрашиваю, она отпирается, я довод привожу, она новую отговорку находит. Дохар молча стоял у нее за плечом, тени за порогом густели, а мы все топтались на месте.

Я решила зайти с другой стороны.

— Лейлу мы тоже возьмем, — сказала я как бы между делом. Сама сидела напротив нее, на стареньком табурете для дойки. Весняна со связанными руками предо мной сидела на коленях. Голову повесила и глядит. — Не сегодня, так завтра. Улик уже вдосталь, свидетелей тоже. Вопрос лишь один: кто из вас двоих первой язык развяжет. Та, что первой, может хоть на какую-то милость надеяться, раз уж пошла на сотрудничество. А вот вторая пойдет следом по той же дороге, но с довеском за упрямство.

Вот тут в глазах у нее что-то дрогнуло. Стала, похоже, просчитывать варианты. Лейла-то ее выгораживать не станет, сразу сдаст с потрохами.

— Ты ведь уже раз сгорела, — добавила я тише. — Письмо с печатью, забыла? Уже все подворье о твоих делах с Тэмиром знает. Уж не говоря о том, как ты меня в могилу сводить пыталась.

Она на меня глаза выпучила. Дернулась даже, но Дохар ее за плечо обратно дернул.

— Сидеть! — рыкнул на нее.

А я едва заметно усмехнулась. Клюнула, рыбка.

— Брешешь ты, — протянула едва слышно. Но уверенности в голосе уже не было. Видать, и правда забыла! — Не было никакого письма.

— А это ты, моя милая, просчиталась, — я закинула ногу на ногу и деловито разложила подол сарафана. — Было и очень занятное. Весь совет его видел, и оглан, и отец мой. И все читали, и Тэмирову печать видели и имя твое в том листе.

Весняна стала еще бледнее, что в свете единственной тут лучины, выглядело совсем нездорово.

— Так что? Будет дальше отпираться и еще глубже в землю себя прикапывать? Или скажешь, кому и чего передавала?

Она молчала какое-то время. Глядела на меня, грудь ходуном ходила, как дышала она часто. А потом вся будто обвисла — плечи опустились, взгляд в пол ушел.

— Скажу, — выговорила в конце концов едва слышно. — Послания передавала. От Лейлы в основном, людям Тэмировым.