— Зря вы так, госпожа, — тихо и как-то совсем печально пролепетала она.

— Что зря?

— Позвали меня. В гареме меня не любят. Если хотите, я позову кого-нибудь из икбал, они лучше скрасят ваш вечер.

Ага, вот мы и подбираемся к самому интересному.

— Не хочу, — я упрямо фыркнула. — И раз уж мы о том заговорили, объясни мне, почему они к тебе так относятся.

Новый взор, который она на меня подняла, был иным. И я едва не улыбнулась победно, когда его разглядела! Потому что под всей этой боязливой скромностью все еще тлел уголек живой души. И теперь, когда я озвучила свое намерение ее услышать, она немного показалась наружу.

— Дочь купца не чета наследницам династий. Но наш оглан добр и никогда не выделял этого. Меня поселили в такие же покои, как и у других наложниц. Дали золото и шелка…

Я слушала ее и надеялась не услышать того самого, что меня разочарует в будущем муже.

— Но оглан никогда не звал меня к себе, — она снова опустила плечи. На празднествах не сажал рядом. Всегда держит меня на расстоянии.

Я аж выдохнула. Нет, огланчик мне нравился все больше. Девка-то, правда, похоже на то обижается, умы-то у них тут вывернуты. Но сам оглан понимает прекрасно, что Малика едва не ребенок. Принять в гарем-то он ее принял, а дальше дистанцировался. Молодец.

Не молодец только в том, что не позаботился о том, что с ней дальше будет с таким вот его принятием-непринятием.

— Поэтому остальные себя считают выше тебя? — спросила я прямо. — Они все к оглану регулярно ходят?

Малика охнула, похоже я что-то не то сказала.

— Нет, что вы! — она потянулась к столику поставить пиалку. Так ни глоточка и не сделала. — Порой, конечно, зовет кого, но в основном икбал. Я просто… одна ни разу вовсе не была.

Я ее этак оценивающе оглядела. Не сказать, что в словах этих крылось много тоски. Скорее даже какой-то светлой грусти.

— А хотелось? — ну да, я юлить не шибко люблю. А сейчас то и не нужно было.

Вон как девчоночка на меня очи свои вскинула. Испугалась вопроса-то.

— Я принадлежу светлому оглану Арслану, — начала она так, будто эти слова уже сто тысяч раз повторяла.

— Я тебя не о том спросила.

Замолчала. Губы поджала. А я смотрю, улыбаюсь. Уже и так все видно же.

И чем дольше молчание затягивалось, тем больше я уверялась в своих догадках.

— Когда я стану женой оглана, в гарем он больше ходить не будет вовсе, — сообщила я Малике. Так аж еще шире глаза распахнула. — На Руси у мужика только одна жена быть может. И я своего мужа ни с кем больше делить не собираюсь.

— Ох, госпожа, — она головой покачала. Явно что-то у ней с языка рвалось, но она упорно держалась. Привыкшая уже.

Но мне было достаточно и того, что она меня услышала. И того, что я сама с нее поняла — не хотела она быть оглану наложницей. И огонек, что в ее глазах в глубине горел, мог стать мне недурным подспорьем.

Дальше разговор я свернула в другую сторону — стала расспрашивать об общих делах гаремных и хозяйственных. Малика отвечала уже более охотливо. И под конец этого чаепития обе мы остались друг другом довольны.

Когда Малика ушла, а я легла в свою новую постель, на душе у меня разливалось самодовольством и предвкушением.

Сон, как ни странно, пришел почти сразу. Обычно-то я подолгу ворочалась на новом месте, но за сегодня столько всего приключилось, что голова моя, едва коснулась подушки, явно решила перейти в режим отдыха. Мыслей там кружилось видимо-невидимо, и все о будущем.

Наверное, то было и к лучшему, потому как о прошлом времени размышлять не оставалось.

Утром же, едва свет проник в мою обитель, в комнате тут же появились и Салейко, и Любава, и Весняна. Все готовые мне услужить. Не так, чтобы я привычна была к такой вот заискивающей заботе, но и не захочешь, а принимать надобно. Потому как даже со своей косой я в одиночестве справиться вряд ли бы сумела.

Зато Салейко вон как ловко волосы мне после сна расплетала. Любава ей уже гребень подавала костяной. А Весняна готовила наряд. И на сей раз не гаремный, а русский. Может, Любава с ней поговорила? Ведет себя еще тихо так и не охает совсем. Зато новенькие мои, одна с другой спелись преотлично. А я еще думала, как успеть их познакомить. Ничего вон, сами справились.

— Госпожа, к вам пожаловали, — Любава вернулась в комнату с подносом к завтраку, когда Салейко уже заканчивала укладывать мне волосы в высокую корону из кос.

— Кто?

— Кедхуда Айбике.

Вот так номер. Я переглянулась с Салейко, та лишь бровь приподняла. Но моську при этом имела весьма довольную. Видимо, ожидалось явление нашей местной управляющей после вчерашнего моего выступления.

Ну что ж, не будем заставлять ждать.

— Проси.

Айбике вошла в покои степенно, с присущим ей достоинством и неспешностью. Никакого вчерашнего испуга и в помине не осталось. Спина прямая, подбородок чуть приподнят. Но взгляд… взгляд был теперь совсем другим. Ежели прежде она еще задумывалась, как ко мне относиться, то теперь, похоже, почти определилась.

— Доброго утра, княжна, — она склонила голову ровно настолько, как того требовал этикет. Ни больше, ни меньше.

— И тебе, Айбике, — я жестом отпустила служанок. Салейко с Любавой переглянулись и безропотно вышли. Весняна замешкалась было, но я на нее так глянула, что та тоже испарилась. — Присядешь?

— Благодарю, постою.

Ну, как знаешь. Я тоже поднялась, чтобы не смотреть на нее снизу вверх. Пусть даже подсознательно не ощущает меня ниже себя.

— Полагаю, ты пришла не просто пожелать доброго утра?

Айбике чуть усмехнулась. Не ждала такой моей прямолинейности?

— Ты сообразительна, княжна. Это… неплохо.

— Для кого?

— Для всех нас.

Повисла пауза. Мы смотрели друг на друга, точно два директора соседних заводов на переговорах о поставках. Каждая прикидывала, чего стоит другая.

— Вчера ты могла меня утопить, — наконец произнесла Айбике. Глаза ее при том чуть прищурились, она тоже ловила каждую мою черточку, хотела разгадать мысли по эмоциям. — Но не стала. Почему?

— Потому что умная женщина не рубит сук, на котором может сидеть, — ответила я прямо. — Ты управляешь гаремом. Мне здесь жить. Зачем мне враг на таком месте?

Айбике кивнула, принимая мои слова:

— Разумно. Что ж, княжна, я готова… — она помедлила, подбирая слова, — признать, что погорячилась вчера. И готова к мирному соседству.

— Но? — я услышала это невысказанное “но” так же ясно, как если бы она его вслух сказала.

— Но с Лейлой и другими икбал разбирайся сама, — Айбике посмотрела мне прямо в глаза. — Лейла среди них заправляет открыто, здесь я тебе секретов не раскрою. Она не из моих людей. У нее свои покровители. И выступать против них я не стану.

Интересно. Значит, в гареме не одна партия, а как минимум две. И Лейла — не просто завистливая наложница, а чья-то ставленница. То-то пол года она на должности фаворитки.

— Принято, — я кивнула. — Что-нибудь еще?

— Да, — Айбике чуть понизила голос. — Изумрудное озеро, куда тебя везет оглан… Знаешь, что это за место?

Я покачала головой. Еще вчера заметила, как всполошились наложницы, когда он его упомянул.

— Туда он возил госпожу Гюльназ. Свою первую жену.

Вот так дела! И почему никто раньше не удосужился мне сказать, что у Олгана первая жена имелась?

— Первую жену? Разве у оглана уже есть жена?

Айбике отвела взгляд, вздохнула. Даже слегка побледнела.

— Никто не любит этой истории. В ней много недосказанного.

— Я должна знать, — надавила я.

— Мы с Гюльназ приехали с Арсланом сюда десять лет назад, — начала она. Ничего себе! Значит, Айбике лично ее знала. И это ж сколько лет она сама подле оглана?

Она тем временем отошла к окну. На меня теперь не глядела вовсе, точно в воспоминания погрузилась.

— Гюльназ была самой яркой восточной красавицей, достойной самого Золотого Хана, многими она была желанна, но ее отец не был строг и позволил дочери самой выбрать себе мужа. Он любил дочь. Также полюбил ее и Арслан. Я росла вместе с ней, потому когда он взял ее к себе женой, то принял в свой дом и меня. Наложницей, но то было условно.