— Благодарю за похвалу, батюшка, — я кивнула и моргнула при том, чтобы влагу с глаз согнать.

— Погоди пока, — он полез за пазуху, в свою дорожную сумку на поясе, и достал маленький шелковый мешочек, темно-зеленый, перевязанный шнурочком. Подал мне.

— Возьми. От матушки твоей. Велела перед свадьбою тебе отдать.

Внутри угадывалось что-то маленькое и твердое. Я развязала шнурочек, заглянула, а там маленький камушек на цепочке.

Никак малахит? Пригляделась, и правда он, выточен в маленький цветочек.

— Матушка твоя родом с северов была, там умельцы всегда водились, а матушка твоя и сама такое любила. Это она сама и выточила, пока тебя под сердцем носила.

Я приняла подарок с благодарностью. Сколько ж лет отец его при себе хранил? Я разглядывала зеленоватые с золотыми прожилками камушек и представляла, как жена князя с теплом вырезала его для своего будущего ребенка. Как представляла, должно быть, что сама его вручит, но судьба иначе распорядилась.

Имела ли я право принимать этот подарок? Ведь не мне он был предназначен. Но коли все так сложилось, то придется продолжить мне играть ту роль, что уготована.

И едва я хотела отцу слова благодарности высказать, как в дверь стали стучать. Тихонечко так, но настойчиво.

— Княжна! Княжна, это я, Любава, — и голос ее дрожал как-то странно. Обычно за Любавой такого не водилось.

Князь брови сдвинул. Я поднялась, утерев щеку от слезинки, что все ж выступила, и пошла к двери.

Любава едва не ввалилась, не дожидаясь, пока я открою настежь. Бледная, точно мукою посыпана. В руках у нее был лист, сложенный пополам и с надломленной печатью.

— Что случилось? — спросила я. Уж если она в такой час решила ко мне заявиться, то точно неспроста. Батюшка за моей спиной тоже встал и на прислужницу мою глянул.

Та едва не присела. Тут же поклонилась низко.

— Простите, что так спешно вмешалась, — а сама бумагу эту мне протянула. — Но беда, похоже, ох, княжна, то одно, то другое.

— Говори уже, что случилось, — тяжело вздохнул мой отец.

Любава таки выпрямилась и, кажется, еще бледнее стала.

— Весняна со двора пропала, сколько ее искали, нигде не видно Покои ее перевернули с обеда. И в сундуке у нее нашли вот это.

Я забрала у нее лист, развернула.

Бумага была чужая, тонкая, не простецкая береста, на которой обычно писали. Буквы на ней незнакомые, вьются хитрой вязью. Я этого языка не знала, но далеко ходить не надо, то наверняка был исконный язык Орды.

Я обернулась к отцу и протянула ему. Может, он прочтет? А заодно узнает символ на сургуче. Неспроста он там стоял.

Князь принял лист, развернул, сел ближе к окну, чтоб свет лучше падал. Очки бы тут к месту, подумалось мне с какой-то отстраненной жалостью. Но никаких очков, конечно, не было.

— Знаю эту вязь, — обронил он, не подымая глаз. — На границе со степняками только на татарской и переписываешься. Месяцами учил. Дай-ка погляжу.

Я отошла к стене, скрестила руки на груди. Любава тихо притихла в углу, прикрывая собой дверь. Никого больше не пускать — это она и без указаний поняла.

Лицо у князя меняться стало почти сразу. Сперва бровь сдвинул. После нахмурился. Потом сам себе под нос что-то процедил.

И наконец медленно отвел лист от лица. Поглядел сперва на меня, после на печать.

— Сядь, Ивушка, — указал голосом глухим, что сразу стало ясно, дело не ладно.

Я с Любавой переглянулась, комнату пересекла и села на прежнее место. Отец положил лист обратно на стол и чуть ко мне развернул, хотя я и не могла на нем ничего прочитать.

А после повел пальцем по строкам и стал читать вслух неторопливо, с паузами, на ходу переводя.

“За работу при княжне сребро по уговору в задатке, остаток получишь, как княжна доедет в дом оглана в том здравии, какое тебе указано… Княжна капризна, мягка, видом тонка. Долго в чужой стороне не сдюжит. Тебе надлежит сделать так, чтоб явилась она к оглану слабая, печальная, без всякой силы спорить о себе… Ежели свыше сил окажется и явит характер, заставь ее хворью оплестись так, чтоб дом мужнин ей был тих, как могила, и слова русского в нем не прозвучало. Сие средство в склянке при ней храни. По капле в питье, не более, чтоб явь от сна не отличала. А коли совсем выйдет из-под руки, сообщай о том скорее же. Тогда уж средство в склянке прибавишь”.

Я слушала, и внутри, в самой моей груди разворачивался злой пожар. Как огонь раздувают в горниле. Слова точно ключи подтягивали нужные болтики у меня в голове, монтируя уже полную конструкцию этого гадкого заговора.

Стало быть, средство в склянке.

Стало быть, по капле.

Стало быть, прежняя Евпраксия не сама во сне потонула, а ее туда утопили. Но даже тут Весняна через одно место все сделала. Накапала, видать, так, что княжна и до ставки-то не доехала. Если б я в ее тело не вошла бы, так бы и было.

Я в постели среди мехов проснулась потому что прежняя девочка эту самую склянку добила. Потому что ее больше не было. И тело, в которое меня кинуло, к тому моменту никому уж не принадлежало, как я раньше и подозревала. Только то не хворь была какая, а самое что ни есть отравление.

А Весняна. Вот же паскуда какая… Все при мне ходила, ручки сжимала, причитала, охала “ох, княжна” и каждый день, поди, гадала, когда ж эта чертова баба наконец загнется? То-то и не нравилось ей, что стали мне другие питье подавать. А ведь и верно, она мне то водички, то отвару налить пыталась, а я все отмахивалась, некогда было.

И как же, вероятно, ее злило, когда я после “хвори” очнулась не той, что была, нежной да плаксивой. Тогда-то, видать, она и побежала к своему хозяину, или кто там промеж них послания отправлял? Тот степняк, с которым ее видели за сараем? Тут никакие не любовные дела, а жаловалась, что веревочка-то на моей шее, что поводком меня при ней держала, порвалась к чертям собачьим.

У меня медленно онемело лицо.

Только не подвести бы себя сейчас. Только не выдать ни единым жестом отцу, что у меня в голове в эту минуту происходит, потому как ему точно непривычно будет вместо Ивушки своей Аркадию узреть во всей красе.

— Доча, — голос князя пробился сквозь мое онемение. — Слышишь меня?

Я моргнула. Кивнула.

— Слышу, батюшка.

— Ты из рук ее пила? Вчера? Сегодня?

— Нет. — Голос мой прозвучал точно через прослойку ваты. Да и батин тоже. — Я ее к моим делам уж сколько дней не подпускаю. Питье мне готовила Любава или Салейко.

— Хорошо, — он выдохнул облегченно. И глаза прикрыл рукою на миг, точно благодаря Господа.

А я встрепенулась. Жар во мне достиг наивысшей точки. Раскочегарил, так сказать. И захотелось мне сразу творить расправу. Взгляд сам потянулся к печати надломленной. Вот что нам и нужно.

— Батюшка, — я выпрямилась, и голос ко мне вернулся, и руки, и все остальное начальственное. — Это надобно сейчас же показать оглану.

— Сейчас же, — кивнул он, тоже из оцепенения вырываясь. — Любава, беги. Только тихо и никому не говори ничего.

Любава все это время в ужасе стояла в том же углу. Даже пальчик согнутый прикусила. Видать, и она сама такой гадости от своей соотечественницы не ждала. А как команду получила, кивнула и юркнула в коридор.

Мы остались вдвоем. Князь сидел, уперев лоб в тяжелую ладонь. Вздохнул тяжело, головой покачал удрученно. Корил себя, похоже.

— Прости меня, дочка. Я ведь сам ее к тебе и приставил, — ну да, теперь самобичеванием станет заниматься. — Сам выбирал, кого с тобой отправить. И из всех ее выбрал. Она же много знала о пограничной жизни. Сама родом из подобного места. Я и посчитал, что с такой помощницей тебе легче будет.

Я на него поглядела уже помягче. Винил он себя в том, чего предугадать не мог.

— Не твоя вина, батюшка, — о том я ему и сказала. — Кто ж знал.

Он головой покачал снова.

— Договорим, сразу к лекарю отправишься. К моему собственному, он годами проверен, сколько раз меня с того света вытаскивал.