— Тяжкая история, — молвил он промеж тем. — И коли все так было, как ты сказываешь, не завидую я твоей доле.

А ведь коли б не знала я всех подробностей, то взглянув на этого тщедушного сочувствующего старика, и сама б усомнилась.

— Но развод-то ты все ж таки сам дал? — Тэмир склонил голову набок, будто и впрямь сочувствовал.

— Под угрозой дал.

— Я не о том спрашиваю. Слова развода — ты их произнес своими устами?

Ахмет на него долго смотрел, желваки на скулах уже заходили.

— Я произнес.

— При свидетелях, как полагается по закону?

— При свидетелях.

Тэмир кивнул, будто отмечая что-то про себя, и неспешно продолжил:

— Скажи мне еще вот что. Бату тебя самого бил? Калечил? Клинок к горлу приставлял, покуда ты эти слова говорил?

— Нет, — процедил Ахмет сквозь зубы. — Не бил.

— А сыновей твоих тронул ли кто?

Вот тут Ахмет весь напрягся, точно готовый уже сам броситься на Тэмира. Я видела, как побелели костяшки его сжатых кулаков.

— Не тронул. Потому как я сделал то, чего он потребовал. Не дал ему повода.

— Стало быть, не тронул, — Тэмир развел руками, обращаясь уже не к Ахмету, а ко всем, кто слушал. — Дети целы, сам цел, никаких увечий...

— Он не успел! — голос Ахмета сорвался на рык. — Я опередил, потому и не успел!

Тэмир даже не вздрогнул от этой вспышки.

— Это, прости, твое предположение. Откуда тебе знать, что бы он сделал, коли ты поступил бы иначе?

— Это была не догадка, а угроза. Прямая угроза из его поганого рта.

— Угроза, которую слышал только ты один?

— Не один! — Ахмет шагнул к нему, и двое ханских людей тут же напряглись, готовые вмешаться. — Айгуль рядом стояла, все слышала. Люди мои в доме были, тоже слышали.

Тэмир и тут не смутился. Только руками чуть развел, вроде как сожалея.

— Люди твоего дома, Ахмет. Слуги твои, домочадцы твои. Те, кто хлеб твой едят и тебе же служат. Кто ж им поверит, коли они за своего хозяина горой встанут?

Ахмет глаза сузил, и в них такое полыхнуло, что я невольно за него испугалась — не натворил бы чего.

— А кто, по-твоему, должен был в моем собственном доме находиться, когда Бату явился? Твои люди, что ли? Соглядатаи, которых ты бы заранее расставил?

По шатру прокатились смешки — кто-то из воинов не сдержался. Даже хан, я заметила, в бороду усмехнулся.

Тэмир на смех этот и ухом не повел.

— Я лишь уразуметь пытаюсь. Ты сам от жены отказался. Сам слова развода произнес. Никто из детей твоих не пострадал. А нынче, спустя время, когда Бату здесь нет, ты утверждаешь, что все это по принуждению было.

— Я говорю то, что было.

— Может статься.

Вот это его “может статься” хуже прямого обвинения во лжи прозвучало. Тэмир к хану повернулся.

— Да где же тут я?

Ну само собой. Вот ради чего весь разговор этот и велся — стрелки перевести.

— Я при угрозах присутствовал? Нет. Людей в дом Ахмета посылал? Он того не видел. Я Бату велел жену его отнять? Тоже нет. Выходит, великий хан, перед тобой опять рассказ о делах Бату, за которые почему-то я ответ держать должен.

Ахмет на него с такой ненавистью глянул, как еще не испепелил на месте.

— Ты хорошо его выучил, — пророкотал зло и с явной, неприкрытой уже ненавистью.

— Разве ж разговоры — это ученье? Каждый в силу своего ума любую правду извратить может, — усмехнулся тот.

— Разговоры можно по-разному вести, Тэмир-мурза. Но ты всегда был мастером слова. И Бату научил других людей за людей не считать.

— Полегче, Ахмет, — оборвал его хан. Но того уже понесло.

— Хотел бы полегче, Великий Хан, — тот уже и вправду закипать начал. — Но своими ушами я слышал, как Бату о нем говорил, как на слова его ссылался. Как твердил, что старые порядки вернутся и такие, как Арслан, скоро ничего на границе решать не станут. Слово в слово последнее тебе говорю, мой хан. Провались я на этом самом месте, коли лгу.

Ахмет произнес ровно то, чего мы и ждали. Пусть бы он и божился, что не станет зря распаляться, но Арслан успел его изучить, потому к такой отповеди мы были готовы.

Тэмир только бровь приподнял, будто ему не о детях и угрозах, а о погоде рассказали.

— И ты, конечно, только нынче об этом вспомнил. А что ж сам в ставку не явился правды искать? Попросил бы защиты у хана, коли правда на твоей стороне.

Ахмет к нему шагнул — стража тут же напряглась, звякнули сабли.

— Не смей. Не смей вид делать, будто не понимаешь.

— А я и не понимаю, — Тэмир плечом раздражительно дернул. — Про старые порядки мы с Бату много раз говорили, как и другие тут. Да и не с ним одним. Я того никогда не таил — не люб мне нынешний уклад на границе. Я к другому привычен, много лет тому посвятил. И людей моих вдоль границ лежит в земле едва не отрядами. Сыновья мои там же, в земле. Но коли взрослый муж мои слова услыхал да жестокостью своей их прикрыл — я-то тут причем?

Ловок, змей. Признал только то, что отрицать было глупо, а от главного опять отмахнулся.

Ахмет кулаки сжал, аж костяшки побелели.

— Ты его подталкивал. Сам знаешь.

— Докажи.

И все. Крыть нечем. Ахмет зубами скрипнул, но промолчал. Мы-то знали правду. Да что толку?

Тут старик ко мне развернулся. Глаза сделал добрые, ласковые — у меня аж скулы свело от этой его доброты.

— Чудно выходит, княжна. Печешься об Айгуль, слова красивые говоришь. А ведь отравили-то ее под твоей крышей. Именно ту, которую второй женой привезли.

Ах ты ж паскуда. Вот куда метишь.

— Так чего ж муж ее на меня злобой не кидается? Вон он, мотив готовый — устранила соперницу, и дело с концом. При чем тут Бату?

Вокруг зашушукались. Народ загудел.

Я скрежетала зубами. Одно мое слово — и весь этот стариковский балаган можно перевернуть и вытряхнуть на его седую голову. Айгуль-то рядом, живая и здоровая, женщина из древнего уважаемого рода, к словам которой станут прислушиваться. Пусть тогда Тэмир попробует выкрутиться, когда она правду расскажет.

Я уж рот приоткрыла — и закрыла. Рано. Не время еще козырь выкладывать. Сперва иной у нас имелся. Арслан рядом не шелохнулся, стало быть, тоже понял.

Тэмир меж тем смотрел на меня с этакой ласковой жалостью, от которой зубы сводило. Ничего, продолжай, закапывай себя со своею уверенностью.

Хан перевел тяжелый взгляд на Ахмета.

— Умерла твоя жена?

Вот тут я за Ахмета испугалась по-настоящему. Он ведь знал, что Айгуль жива. Знал, что она в нескольких десятках шагов отсюда дожидается. И любил ее так, что на подворье едва не выдал себя, когда она из возка выходила.

Но выдержал. Лицо его сделалось каменным, точно из одного куска высечено.

— Мне передали, что Айгуль отравили в доме Арслана, великий хан. Я знаю то, что мне сообщили.

Ни слова лжи, но и правда не вся, чтобы потом не уличили во лжи.

Тэмир тут же за то ухватился:

— Вот как оно выходит, великий хан! Жена его умерла под крышей Арслана. Но виноват почему-то Бату, которого здесь нет и спросить не с кого. И я, который этой женщины уж сколько лет в глаза не видывал и знать не знал о ее судьбе.

— Мы не говорили, что Бату ее отравил, — не сдержалась я.

— Нет? — он повернулся ко мне и резанул взглядом. — Тогда кто же, по-твоему?

Я промолчала. Ответ-то у нас был, но я не хотела ему отвечать. Потому повернула голову к хану. Вот на чьи вопросы я собиралась здесь отвечать, и то теперь явно показывала.

Хан чуть бровью повел, верно мой жест расценивая. И спросил:

— Ты знаешь, кто отравил?

Я поглядела ему прямо в глаза.

— Знаю, Великий Хан.

— Отчего тогда молчишь?

Я чуть улыбнулась, вежливо и прилежно.

— Жду твоего вопроса, мой хан. Перед тобой ответ веду. А женщину, на которую падает подозрение, я тоже сюда привезла. Она здесь, в ставке, и покуда не ведает, что мы ее нашли.

Жаль не смотрела в тот миг на Тэмира. Как он на то отреагировал?

— Кто она? — спросил хан.