— Он считает, что я их предала.

— Это, конечно, зря… ты всегда была порядочной девочкой. И это скорее ты имеешь полное моральное право предъявлять им претензии. Но ты же не стала?

— Нет.

— Чего он хотел?

— Сперва, чтобы ответила на вопросы. Про Савелия. Потом чтобы я привезла мальчика.

— Куда?

— Он не сказал. Мне бы передали адрес. И даже машину прислали бы.

— Зачем он им понадобился?

— Не знаю. Северов не уточнял. Я не стала спрашивать. Отказала. И… я откажу вновь. Нельзя втягивать в это детей! Нельзя…

— Конечно, конечно, дорогая. Ты совершенно права. Это недопустимо, — Евгений Васильевич согласился со всей поспешностью, и снова ладонь по лицу провел. — А еще кто-то приходил?

— Нет. Больше нет. Я сказала Никодиму, что готова помочь лично ему. И я бы помогла. Я хороший целитель… и я готова была дать деньги. У меня немного, но хватило бы… ему нужно сменить климат. Уехать на юг, где тепло, а он…

— Ты пыталась его найти?

— Да.

— Успешно?

— Нет. Я давно уже… отошла от дел.

— Не лукавь.

— Тут — отошла. И одно дело — прятать газеты для рабочих, и совсем другое — помогать беглым каторжникам…

— Думаешь, он сбежал?

— Вне всяких сомнений. Его приговорили к виселице, а потом приговор заменили на вечную каторгу. А оттуда возврата нет. И среди помилованных его имени не было. Я… смотрела. Я всегда смотрю списки.

— Конечно, дорогая… ты о них беспокоилась. Я понимаю. Что бы они ни сделали, они все равно оставались твоими друзьями. Близкими людьми. И ты хотела помочь.

— Да, я хотела помочь… — Евдокия Путятична кивнула и как-то заторможенно, — но по старым адресам никого не было… никого, из тех, кто был мне знаком… столько времени прошло.

— Время… время над всеми нами властно. Не переживай. Не стоит.

Голос Евгения Васильевича убаюкивал и меня.

— Ты рассказала о его визите?

— Нет.

— Почему?

— Он… я не хотела… если бы узнали, что он жив… что он в столице… он ведь действительно болен! И без помощи не проживет долго. Месяц или два, или три, но не больше… в Петербурги зимы промозглые, ледяные. И осень не лучше. Это смерть… для него — верная смерть.

— Тише, милая. Тише… значит, ты не стала докладывать?

— Его бы вернули на каторгу. И это тоже смерть. Он бы и не доехал… скончался бы прямо в тюрьме. Там… там порядки такие, что здоровый не выдержит. А он неплохой человек. Никодим тоже не собирался никого убивать. Не знал…

— Увы, это часто бывает, что никто никого не собирается убивать, однако же… — это было сказано задумчиво. — И больше он к тебе не обращался?

— Нет.

— А другие?

— Подходили. Но обычные. Купцы. Охотники на талантливых детишек. Те, кому интересны одаренные мальчишки без рода… узнавали, но там просто. Я говорила им, что Савелия приметили Шуваловы. С Шуваловыми никто связываться не хочет.

— Да, да… прославленные Шуваловы, — Евгений Васильевич скривился. — Но об этих докладывала?

— Да.

— И умница. Правильно. Давно пора изничтожить тех, кто пользуется слабостью и незащищенностью одаренных детей… это шакалы, которые вредят и государству, и людям… — в речи Евгения Васильевича появились паузы.

Складно.

Но вот не совсем ясно, что ему нужно-то. Отвернулся, смахнул пот с лица, и Евдокия Путятична тотчас моргнула, а тумана во взгляде поубавилось.

— Мне… это тяжело, — произнесла она медленно.

— Конечно, дорогая. Они не вправе были требовать от тебя подобного. И мне искренне жаль, что тебе приходится работать на жандармерию. Но жизнь такова, что порой для достижения великой цели приходится поступать вразрез с убеждениями… надеюсь, твой друг оценит.

— Он не считает меня другом.

Евгений Васильевич отошел к столу и вытащил из ящика маленькую резную шкатулку, из которой извлек два пузырька. Капля из одного.

Капля из другого.

И разбавить чаем, тем, из крохотного чайничка. Евдокия Путятична наблюдала за его действиями, но как-то… как-то равнодушно, что ли. Глаза у нее не совсем пустые, скорее такие бывают у человека, который только-только проснулся и еще не до конца осознал, где находится.

Евгений Васильевич чуть качнул пиалу влево и вправо, потом поднес, присел на корточки перед диваном, и сказал.

— Зря это он, Евдокиюшка… очень зря… на вот, выпей.

— Я не хочу.

— Почему?

В очередной пиале клубилась сила, темная, тягучая и такая знакомая.

— Оно горькое, — голос у неё сделался детским.

— Тебе кажется.

— И потом голова болит. Я не помню… и не только я не помню. Мальчики… те, с кем вы занимаетесь… вы говорили, что помогаете им развивать дар.

Значит, не один Афоня пострадал?

— Все так и есть, — кивнул Евгений Васильевич. — У многих, приехавших из провинции, наблюдаются серьезные проблемы с контролем силы. И это беда, Евдокиюшка. Да, да… огромная беда… когда видишь одаренного юношу, который не занимался развитием своих способностей и почти утратил… пей.

Снова короткий приказ, вставленный в плавную напевную речь. И Евдокия Путятична подчиняется. Она принимает чашу и делает глоток. Только я успеваю толкнуть Призрака, а он с радостью вытягивает тьму из чаши. Надеюсь только, что Евгений Васильевич этого не заметит.

— Вот, девочка, умница… а теперь садись и слушай меня. Внимательно слушай…

Евдокия Путятична моргнула.

Так, надеюсь, она не сломает ненужным вопросом мою гениальную импровизацию по спасению ее мозгов. При условии, конечно, что эта импровизация вообще имеет смысл.

— Никаких сомнений, — тон Евгения Васильевича снова изменился, сделавшись жестким. — Я все делаю правильно. Ты мне помогаешь. Ты станешь моей преемницей, первой женщиной-директором гимназии. Для этого ты должна слушать и делать то, что я скажу. Ясно?

— Да, — она кивнула, но взгляд остался пустым.

Чтоб… а если эта дрянь, которую Призрак вытянул, вполне может оказаться лишь частью воздействия? Скорее всего. Он и напрямую ей мозги правит. А чаек лишь помогал.

— Твои подозрения пусты и не имеют под собой никаких оснований. Я помогаю ученикам освоить их дар. Ты помогаешь им восстановиться. Это нормально.

Призрак заворчал. Даже он понимал, что это все ненормально.

— Я желаю детям добра и только добра. Как и ты…

Он выдохнул и чуть поморщился.

— А еще я смертельно болен. У меня слабое сердце. И я живу исключительно благодаря твоей поддержке. Если кто-то спросит, так и говори. Будь убедительна. диагноз придумай сама.

Ага. То есть его слабое здоровье, как я и предполагал, еще один обман.

— Тебе понятно?

— Да.

Она кивнула.

— Хорошая девочка. Завтра к тебе подойдет молодой человек. Он подарит белую розу и скажет, что увидел тебя во сне. Это твой близкий друг. Давний. Из прошлой жизни. И не только твой. Он поможет тебе найти Никодима и помириться с ним.

— Он…

— Ты спасешь его. И избавишься от чувства вины. Но сначала ты должна помочь ему…

— Я…

— Ничего сложного. Ничего опасного. Просто помощь другу. Доброму другу. Ты ведь так любишь помогать своим друзьям… — и голос упал до шепота.

Чтоб вас…

— А теперь спи, — Евгений Васильевич выпустил жертву и вернулся к столу. Поморщился, потрогал нос и обернулся, взгляд его рассеянный скользнул по кабинету. Показалось вдруг, что он знает о Призраке, но… нет, если бы знал, то разыграл бы другую сцену. А он вернулся к диванчику, похлопал Евдокию Путятичну по щекам и пробормотал:

— Целители… хуже только охотники.

И что-то в словах его мелькнуло донельзя знакомое, в интонациях, в выражении лица, раздраженном и брезгливом.

Больше Евгений Васильевич ничего говорить не стал, но отошел к столу, постоял, опираясь на столешницу, чуть покачиваясь взад-вперед, точно он никак не мог решить, что же именно ему делать. Поднял руку, потрогав переносицу, и проворчал:

— Когда уже все это закончится-то… ладно, — он потянулся к телефонной трубке. Номер набирал медленно, проговаривая каждую цифру про себя — губы при этом шевелились.