Призрак из угла наблюдает за этой парочкой, а я честно пытаюсь танцевать и не отвлекаться, когда стек Француза ударяет по плечам.

Раз-два-три.

Поворот. И Метелькина нога наступает на мою, заставляя поморщиться. Сложно одновременно находиться в двух пространствах, но вариантов нет.

— Китайцам многое известно о растениях и их свойствах. И о том, как меняются они в зависимости от условий роста, сбора, хранения сырья. или даже от заваривания. Их церемония, — Евгений Васильевич взял в руки махонький чайник из темной глины, подняв его, чтобы было лучше видно. — По сути направлена на получение максимальной пользы от чайного листа. Весь ритуал — это комплекс мероприятий, при которых происходит заваривание листа водой идеальной температуры на протяжении идеального же времени… я могу лишь создать жалкое подобие того, что должно быть.

— Вы скромничаете, Евгений Васильевич. Ваш чай великолепен.

Настолько ли, что у Георгия Константиновича аллергия началась?

— Стараюсь, дорогая. Без него и без тебя я бы не справился… давно следовало бы в отставку уйти, — и такой долгий театральный вздох. От этого вздоха меня прямо передернуло, что не осталось незамеченным: по спине ударил стек.

— Улыбаемся! — приказал Француз тоном, не терпящим возражений. — Помним, что улыбка есть важная часть танца, иначе ваша дама может подумать, что вы скучны, угрюмы или она вам не по вкусу.

Метелька явно хотел что-то сказать, но сдержался. Кажется, в мое отсутствие ему тоже попадало.

В мое присутствие попадало не меньше.

Впрочем, как и мне.

— Раз-два-три…

И я делаю шаг. Если отрешиться от вящей бессмысленности происходящего, то и вправду становится легче. Шаг туда, шаг сюда.

Рука за спиной.

Поворот.

Правильное выражение лица и продолжаем эту треклятую считалочку. Раз-два-три.

— Георгий так и ждет, когда я уйду в отставку, — ноющий голос Евгения Васильевича почти не сбивал с ритма. — Ему настолько не терпится занять мое место, что он этого и не скрывает. Представляешь, на всех собраниях попечителей говорит так, словно он уже директор школы. Программы взялся пересматривать. Принес список кандидатов на роль учителей. Нет, я понимаю, что стал слаб, но это неприятно, Евдокиюшка… ты бы знала, до чего неприятно.

— Он не желает дурного.

— Безусловно. Никто никому не желает дурного. И где-то я его распрекрасно понимаю. Как же, он молод и полон сил, а я вот… только обуза. В любом ином случае я бы и не стал ждать. В самом-то деле управленец он неплохой. И о школе беспокоится. И старается сделать её лучше. Но вот его взгляды… Он излишне консервативен, мягко говоря. И сейчас я худо-бедно сдерживаю его порывы, а дай ему власть? И что будет?

— Что?

Евдокия Путятична допила чай и, кажется, с трудом сдерживалась, чтобы не зевнуть.

— Он уничтожит школу. Я говорю не о физическом уничтожении. Нет, здесь, я уверен, он сделает все, чтобы школа процветала. Появятся новые корпуса, мастерские, обновятся лаборатории. Но вот сам дух ее. Суть. То, что отличало эту гимназию от прочих заведений…

— Мне кажется, вы преувеличиваете.

— Ох, дорогая, хотел бы… я вижу в его глазах страсть к порядку, но не любовь к ученикам.

Она все-таки зевнула, а Евгений Васильевич вынул кружку из ослабевших рук, заменив ее совсем крохотной пиалой.

— Один глоток, дорогая, и тебе станет легче.

— Я…

— Выпей, — с нажимом произнес Евгений Васильевич. — Ты помогаешь мне, и позволь мне отплатить тем же. Я беспокоюсь. Ты выглядишь такой усталой, а у меня на тебя имеются большие планы. И меньше всего мне нужно, чтобы ты заболела.

— Я не заболею, просто…

— Много работы. Конечно. Я понимаю тебя лучше, чем кто бы то ни было. Ты всегда была очень ответственной девочкой. И детей любишь искренне. Поэтому мое место должна занять именно ты. Пей.

И как-то это было так сказано, что Евдокия Путятична сделала глоток.

— Вот так, дорогая. Умница. И до дна… да, понимаю, что звучит неожиданно. И это будет непросто. Но именно ты достойна этого, как никто более…

Я споткнулся и сцепил зубы, ожидая удара.

— Стоп! — голос Француза прозвучал жестко. — Савелий!

— Да, учитель, — я заставил себя вытянуться. — Прошу прощения. Сбиваюсь.

— Ничего страшного, — голос Француза был спокоен. — Вы делаете успехи. Вам не достает изящества, некоторой мягкости движений, но в целом все не так плохо, как мне представлялось изначально. При некоторой толике старания вы, если не станете хорошим танцором, то всяко не опозоритесь.

Пожалуй, это можно было счесть похвалой.

— Но, полагаю, вы понимаете, что вам нужны дополнительные занятия?

— Да, учитель.

Кивок.

Хлопок стеком по ладони.

— Утром. До завтрака. Час. Трижды в неделю. можете быть свободны…

Чтоб.

Вот только этого мне не хватало. Однако и отказываться нельзя. Не поймет. Да и… в конце концов, с танцами я как-нибудь справлюсь.

— Спасибо! — ответил я и поклонился, чем заслужил ещё один одобрительный кивок.

Но стек в руках все-таки бесит.

— Видишь ли, дорогая, наша гимназия всегда отличалась, если можно выразиться, изрядным вольнодумством. Мы первыми отказались и от телесных наказаний, и от иных жестоких методов, признав, что учеба может и должна быть избавлена от насилия. Мы упразднили форму, которая доставляла многим ученикам изрядные неудобства. Хотя, конечно, с формой вышло неладно. Времена… ох уж эти времена… но как-нибудь, да, да… — голос Евгения Васильевича сделался мягким, мурлычущим. — Мы стерли сословные границы, признав, что любой человек, невзирая на его происхождение, имеет право учиться и учиться хорошо…

Он говорил тихо, но настойчиво, при этом мягко касаясь лица Евдокии Путятичны. А она сидела, слушала и словно не замечала этих прикосновений.

— Сав? — Метелька, ткнул пальцами под ребра. — Отомри!

— Да я просто… смотрю.

— А, — он сообразил, — тогда пошли в кладовую, а то вид у тебя слегка такой… непонятный.

— И я просто не имею морального права оставить школу в руках человека, который с легкостью перечеркнет все наши достижения. Тогда как именно ты, Евдокиюшка, вдохнешь в нее новое дыхание… — кажется, Евгений Васильевич от этой болтовни и сам уставать начал. — Давно уже пора изживать эти стереотипы, что женщина может руководить лишь заведением для женщин. Твой предыдущий опыт нагладно показывает…

Метелька впихнул меня внутрь тесной комнатушки, в которой пахло мокрыми тряпками. По лбу ударил черенок от швабры.

Чтоб…

— Спокойно! — Метелька быстро швабру убрал. — Что интересного показывают?

— Директора. И Евдокию Путятичну.

— Она с ним… того?

— Скорее, он ей голову дурит.

— Ну это всегда…

— Не в том смысле. Чем-то напоил… она сидит, таращится.

— Тогда надо спасать!

— Погоди, он явно ей что-то внушать будет, — отмахнулся я. — И не то, что ты думаешь. Это с нашим делом связано.

Евгений Васильевич заставил допить содержимое плашки.

— Вот так, дорогая моя… мы оба знаем, что нет никого, более достойного… ты так заботишься о детях… даже о сиротах, которых получила на попечение… помнишь, ты рассказывала? И сейчас ты не видишь разницы между родовитыми и безродными. Взять хотя бы этого мальчика, Савелия. Вы ведь знакомы с ним?

— Да, — голос у Евдокии Путятичны странный, такой, будто растерянный. — Он не безродный. Он Громов.

— Да, да, дорогая. Я помню. Бастард Громовых… очень любопытная фигура. Тебе поручили за ним присматривать?

— Да.

— Я так и подумал. И что ты должна делать?

— Ничего. Просто… просто рассказывать обо всех, кто будет им интересоваться, — она моргнула и рассеянно. — Извините, кажется… голова кружится.

— Все хорошо. Я понимаю… это слабость. И кто интересовался?

— Северов… он приходил.

— Северов, Северов… Конечно. Никодимушка! Как он?

— Плохо. Туберкулез в тяжелой форме. Я предложила помочь.

— Не согласился?