Вестник Санкт-Петербурга

Афоня был тощим.

И настороженным. И понимаю, что у него нет причин мне верить. Хорошо уже и то, что мы с ним вообще разговариваем. Причём разговариваем вполне мирно.

— Родовое поместье Громовых, считай, уничтожено, — я сказал это, не глядя на Воротынцева. — Там такой свет, что даже рядом с домом находиться тяжко. Нет, когда-нибудь свет развеется, через сотню-другую лет. Но до того придётся строить новое. Имущество… ну, сомневаюсь, что там что-то да уцелело.

Нет, у нас есть камушки из папенькиного подвала, так-то. Но это на безбедную жизнь их хватит, а вот реконструкция поместья и восстановление бизнеса требуют куда больших затрат.

— Добавь суды, комиссии всякие, которые восстановление рода будут затягивать, намекая на помощь, не бесплатную само собой… ко всему найдётся немало желающих вмешаться.

Фабрики Громовские, полагаю, давно сменили владельцев, как и земли, которых, может, и немного, но они были. А новые хозяева перспективе всё вернуть категорически не обрадуются.

— В общем, нам ничуть не лучше, чем вам. А вам, чую, не лучше, чем нам. И при всём том тратить силы на выяснение отношений глупо.

Афоня дёрнул шеей и сказал:

— Глава рода потребовал, чтобы я к тебе и близко не подходил.

— Передай, что это я к тебе подошёл. И с предложением о мире. Хотя бы локальном, между нами. Смотри, вы в жопе, мы в жопе… а вдвоём одну жопу осваивать всяко веселей.

Моё чувство юмора, кажется, было слишком своеобразно. Вон, лицо у Воротынцева вытянулось. Я же продолжил.

— Да и возможностей больше… а когда не вдвоём, то и того легче. И конкурс этот нужен. И тебе лично, и вашему роду. Смотри, вы, конечно, можете убраться из столицы, засесть в своём родовом поместье и тихо там жить, надеясь, что про вас когда-нибудь забудут. Только… — я почесал шею и произнёс. — У Громовых не получилось. Хотя мы изначально в столице не показывались. Вот… а вы… вы были известным родом. Сильным. Значит, и врагов нажили тоже сильных. Теперь те попытаются откусить побольше, а то и добить, раз уж случай представился.

— Уже.

— Вот… и прятаться — это худшая из стратегий. Это прямое признание в собственной слабости.

Молчит.

— Что до выставки, то дело не в призах и ленточках или грамотах. Дело в том, чтобы показать себя. Ты умный парень. А это редкость… Серега говорит, что у тебя талант.

На щеках Воротынцева вспыхнули алые пятна.

Кажется, хвалили его не слишком часто.

— Я ему верю. И не только я. На той выставке будет Император. Вся семья. И самое оно — показать, что от Воротынцевых не только вред бывает.

— Государь ясно дал понять, что мы его прогневали.

— Не вы первые, не вы последние. Заслужите прощение! Сидя у себя в поместье, вы этого точно не сделаете.

— Как? Детским артефактом⁈

— Желанием служить и приносить пользу. Для начала. И поверь, это заметят. А кроме того, ты, мне кажется, недооцениваешь детские артефакты. Не знаю, чего вы с Серегой придумали, но если взять твои очки…

Афоня очки взял, покрутил их и сказал:

— Это просто эксперимент. Я понял, что в старых вариантах делали ставку или на оптику, или на энергетику, а надо совмещать одно с другим. И попробовал оптико-энергетический фильтр, но… тут вышло так себе. Я брал простое стекло, а лучше бы хрусталь и горный. И другое тоже… — он нацепил конструкцию на нос и снял. И мне протянул. С виду и вправду очки. В толстенной такой оправе, на диво уродливой. И линзы не тоньше, сероватые, в разводах даже.

Очки я примерил, но тотчас снял: мир исказился, поплыл, наполняясь какими-то всплесками силы, цветовыми пятнами, от которых мигом заболела голова.

— Принцип-то я нащупал, но и только. На нормальные линзы помимо хрусталя и платина нужна, алмазная пыль. Серебро. У меня ещё немного оставалось, но я в лаборатории хранил.

А лаборатория ныне закрыта для посещений.

— Будет тебе платина и прочее, — я вытянул шею, пытаясь разглядеть людей. Я слышал и голоса и Призрака ощущал, но серый вечер стирал силуэты. — Поедем завтра к Демидовым, и всё будет. Не дури. Тебе не прятаться надо. Тебе надо заявлять о себе. И этим вот…

Я указал на очки.

— Можно сделать очень серьёзную заявку. Только сперва патент оформить.

Потому что, чуется мне, очень даже занятная придумка.

И полезная.

— Я… спасибо, — Афонасий сложил очки. — Савелий… я не понимаю, зачем тебе это…

Затем, что хватит мне и так, что врагов, что обиженных. Если сейчас одним станет меньше, уже хорошо. Глядишь, моим детям — ну, надеюсь, тут они у меня будут — не придётся разгребать дерьмогоры заговоров, что выросли из прошлых обид.

— Но я очень тебе благодарен. И поэтому… не знаю, важно ли это, но вами очень интересуются.

Не новость, однако. Но Афоня вцепился в очки и продолжил.

— Это началось примерно тогда, когда мы с Сергеем начали работать вместе. Меня пригласил к себе Евгений Васильевич и долго расспрашивал. О работе, об отношениях… потом сказал, что волнуется.

Надо же…

— За Сергея. Что тот — очень одарённый юноша, но, как многие таланты, плохо разбирается в людях, — Афанасий Воротынцев потёр лицо. — И что его связи нынешние внушают опасения. Что вы со своим другом — весьма подозрительны. Вы… мне сейчас до крайности неловко, стыдно даже, но просто… тогда он как-то так говорил…

— Правильно? — перебил я.

— Да, — Афоня кивнул. — И я ведь думал, что действительно… Сергей, он очень добрый. И славный. И… и даже когда мы… выяснилось…

— Добрый и славный, — согласился я. — И понимаю. Со стороны ни я, ни Метелька не выглядим компанией, которая подходит для такого перспективного молодого человека.

— Именно. Евгений Васильевич сказал, что опасается, как бы вы не втянули его во что-то нехорошее. Что у него есть подозрения, что вы имели дело с бандитами.

И ведь, главное, не ошибся, любезный Евгений Васильевич.

Имели мы дело с бандитами.

— И что поручил? Следить?

— Присматривать. За Сергеем. Чтобы он не пытался убежать из школы, не нёс вам денег, не… не сделал чего-то такого, что может ему навредить. Следить за ним или вами я отказался. Это… это недостойно. Бесчестно, — Воротынцев наклонил голову и произнёс это твёрдо, упрямо даже. — И мне казалось, что меня поняли.

Но не поняли.

— Когда… когда всё произошло… с кладбищем… директор пригласил меня снова. И разговаривал уже иначе. Заявил, что моя семья оказалась в сложном положении. И что мне нужно думать о будущем, — Афоня обнял себя и всё-таки опустился на мокрую лавку. — Что, возможно, если суд признает Воротынцевых виновными, мы вовсе лишимся титула, а то и хуже… но главное не это. Главное, что моё будущее, что оно… под вопросом. Так он сказал. Что я талантлив, конечно, но…

— Но имя рода перекроет все пути, — продолжил я.

Нет, Афоня, вроде парень неплохой, но уж больно долго телится. Этак и околеть можно.

Понимаю, что ему сложно. Я не уверен, что в его возрасте сумел бы признаться в таком. А он вот… и это заслуживает уважения. Только времени у нас немного.

— Тебе намекнули, что поступить в университет не полуится, что даже если у семьи деньги останутся, тебе там будут не рады, но он, понимая, что ты не виноват, составит протекцию.

— Ты слышал⁈ — удивление Афони было искренним и по-детски наивным.

— Нет, — я покачал головой. — Обычная вербовка.

— Не понимаю…

— Всё просто. Сперва он зацепил тебя легонько. Ты ведь не очень общительный, как я заметил?

— Ну… да, наверное. Не знаю. Я как-то вот… не думал. Просто…

— Приехал из провинции, и не в началку, где мало кто друг друга знает и все в одинаковом положении, а в выпускные, считай, классы. Там всё уже сложилось. Компании общие. Приятели. И даже те, кто, как и ты, из провинции, успели пообтесаться в столице за годы учёбы.

— Да, пожалуй. Мне было… неловко.

— А ещё ты по натуре не особо общительный. Но умный, верно? Это тоже других раздражало.