— Она не поверит, кто ко мне пришёл. Сейчас покажу.

Мать поймала её у двери.

— Нельзя, мамка.

— Почему?

— Нас никто не должен видеть.

— Конечно.

Старуха вернулась к столу. Через минуту спросила:

— А почему вас никто не должен видеть?

Яромила посмотрела на меня. Оставаться здесь было нельзя. Добронега не предаст их. Она просто забудет, что должна молчать.

Мать стала спрашивать о старых слугах. Не о том, кто пережил годы — мятеж случился всего три месяца назад, — а о том, где теперь живут люди, которых она привыкла видеть в детинце и чьи дома никогда её не интересовали.

Добронега отвечала путано. Одного конюшего отправляла к белой стене, которую давно снесли. Другую служанку называла девичьим именем и не могла вспомнить имя мужа. Иногда рассказывала, кто приходил к ней с припасами до мятежа. Иногда уверяла, что тот же человек заходил вчера, хотя печь давно остыла.

Яромила не знала, кто из них остался верен Меровичам, а кто уже присягнул Боряте. Приходилось выбирать не надёжного, а наименее опасного.

В конце осталось четверо.

Старый конюший жил возле самого детинца и, по словам Добронеги, недавно носил новый боярский пояс. Это могло ничего не значить. Могло значить всё.

У вдовы ключника был дом, полный взрослых сыновей и невесток. Скрыть там двух женщин невозможно.

Бывший кладовщик теперь торговал зерном с людьми Боряты.

Четвёртой была Бажена, старая княжеская кухарка. Она ушла из детинца ещё до мятежа, когда ноги перестали выдерживать целый день у печей, и жила одна у кожевенного ряда.

— Бажена нас примет, — сказала мать.

В её голосе не было уверенности. Только выбор.

Перед уходом я положил на стол серебро. Добронега увидела монеты, удивилась и спросила:

— Чьи?

— Твои, мамка, — сказала Яромила. — На дрова и еду.

— За что?

— Просто возьми.

Старуха спрятала деньги в сундук, закрыла крышку, потом снова открыла и радостно позвала нас:

— Глядите, что нашла!

— Это мы дали, — сказала Рада.

Добронега посмотрела на неё с недоверием.

— Ты маленькая. Откуда у тебя серебро?

— Не у меня. У брата.

Старуха повернулась ко мне и снова прошептала:

— Радогост...

Мать обняла её перед уходом. На этот раз долго. Добронега цеплялась за неё, обещала приготовить любимую кашу и просила не уходить далеко. Потом вдруг спросила, кто она такая.

Яромила вышла из дома с сухими глазами. Заплакать она позволила себе только за углом, без звука. Я подождал, пока она вытрет лицо.

— Я велела заботиться о ней.

— Ты не могла знать, что будет мятеж.

— Я могла прийти раньше. Хоть раз за эти годы.

— Сейчас мы ничего не исправим.

Она кивнула. Не согласилась — просто поняла, что стоять на улице нельзя.

Первые улицы прошли спокойно. До рассвета оставалось немного, но город ещё спал. Только возле ворот и детинца горели огни. Яромила знала, где расположен кожевенный ряд, однако дом Бажены пришлось искать по описанию Добронеги: двор с двумя липами, низкая каменная ограда и знак поварского ножа на воротах.

Патруль появился неожиданно.

Сначала я увидел свет на стене дома, затем услышал голоса. Стражники входили в улицу с одной стороны. Мы свернули в проходной двор, но с противоположного конца показалась ещё одна пара. Не второй патруль — те же люди разделились, чтобы проверить оба выхода.

Справа стоял запертый сарай, слева — навес и низкая щель под оградой. Взрослый там не пролезет. Ребёнок — сможет.

— Рада, под ограду.

Она посмотрела на тёмную щель.

— Там грязно.

— Быстро.

Мать потянула её к себе.

— Мы вместе.

— Вместе нас увидят.

Свет приближался с обеих сторон. Я опустился на колено, отодвинул доску и посмотрел за ограду. Там был узкий проход между сараями.

— Проползёшь и стой сразу за стеной. Мы обойдём.

— Святослав...

— Рада, сейчас.

Она легла на снег и протиснулась под досками. Я успел увидеть, как она поднялась с другой стороны. В этот момент из темноты рванулась собака. Цепь удержала её в нескольких шагах, но Рада вскрикнула и бросилась прочь по проходу.

— Стой! — шепнул я слишком поздно.

Я вернул доску на место и увёл мать под навес. Мы вжались в тень между дровами и стеной. Стражники прошли в нескольких шагах. Один остановился, посветил в сторону ограды, но второй позвал его, заметив открытую калитку дальше.

Когда они ушли, я выскочил из укрытия и обежал сарай.

За оградой никого не было.

— Где Рада? — спросила мать.

Я осмотрел снег. Маленькие следы вели вдоль стены и сворачивали за угол.

— Собака её спугнула.

— Позови.

— Нельзя.

— Она одна.

— Если крикнем, одна будет уже не она.

Я оставил Яромилу за сараем и пошёл по следам.

Первый проход вывел в пустой двор. Следы смешались с другими. Я нашёл отпечаток маленького сапога у бочки, затем потерял. Калитка справа была заперта, слева — открыта. Я прошёл через неё и оказался там, где уже был минуту назад.

Снова вернулся. Проверил проход между двумя сараями. Тупик.

Сердце било слишком быстро. Я пытался думать, но город вокруг превратился в одинаковые стены, навесы и тёмные щели. Рада могла свернуть куда угодно. Могла испугаться ещё одной собаки, чужого голоса, света.

На снегу лежала рукавица.

Я поднял её.

Из-за соседнего двора донёсся крик.

Короткий, детский.

Я бросился туда, перелез через низкую ограду, ударился коленом о бревно и вылетел в узкий тупик.

Там были двое.

Те самые велесовичи, которых мы пропустили возле питейного двора.

Один держал Раду за руку. Второй сорвал с неё плащ и ощупывал одежду, ища спрятанные украшения или деньги. Девочка вырывалась, кусалась, пыталась ударить его ногой.

— Знатная, — сказал тот, что с мечом. — Глянь на рубаху.

— Отведём старшему.

— И скажем, где нашли?

— Скажем, сама пришла.

Рада увидела меня.

— Святослав!

Они обернулись.

Тот, что держал её, дёрнул девочку на себя. Второй потянулся к мечу.

Я был слишком далеко.

Мужчина с ножом ударил не потому, что собирался убить. Испугался, что она вырвется, и ткнул наугад. Клинок вошёл под рёбра.

Рада сразу перестала кричать.

Я видел всё медленно и совершенно ясно: как ослабли её ноги, как мужчина отпустил руку, как она осела на снег. Видел лица обоих, положение ножа, открытую калитку за их спинами. Слышал, как один сказал другому:

— Дурак.

Я не бросился на них.

Не потому, что простил.

Потому что месть отнимет секунды.

Я оказался рядом, подхватил сестру. Глаза ещё были открыты. Губы шевельнулись, но звука не вышло.

Метка под одеждой была тяжёлой от смертей, собранных в усадьбе. Моих и чужих. Тех, кого убил сам, и малых долей от тех, кто умер рядом.

Я открыл её.

Боль пришла сразу.

Не ударом — всем телом. Сначала разорвало грудь, затем свело руки и ноги. Мир перед глазами почернел. Чужие смерти внутри начали исчезать одна за другой, как угли, которые выхватывают из костра голыми руками.

Я потребовал не один удар сердца.

Не два.

Мне нужны были минуты.

Метка сопротивлялась. Сердце сбилось, во рту стало солёно. Кровь потекла из носа, затем из горла.

Снег под ногами поплыл назад.

Рада поднялась из моих рук. Кровь втянулась в рану, нож вышел из тела, велесович отступил. Слова вернулись в рты, шаги — в следы. Дворы понеслись мимо, рукавица взлетела со снега и вернулась на маленькую ладонь.

Запас смертей таял.

Я не считал. Только чувствовал, как внутри становится пусто.

Когда мир остановился, я стоял возле навеса. Патруль ещё только входил в улицу.

Ноги подломились. Я упёрся ладонью в стену. Из носа капала кровь.

Мать увидела её и сразу поняла.

Яромила выросла рядом с князьями Меровичами, была женой Радогоста и родила ему сына. Она знала, как выглядит человек после короткого отката и что происходит, когда знак заставляют вернуть не мгновение, а несколько минут.