К полудню, мы с Леонтием вышли к большой деревне.

Рыжая собака с рваным ухом первой заметила нас за плетнём. Выскочила на дорогу, захлебнулась лаем, вздыбила шерсть — и вдруг осеклась. Морда у неё перекосилась. Она смотрела не на меня и не на сулицу за моим плечом, а чуть в сторону, туда, где для любого живого человека был пустой воздух.

Для меня и для нее там стоял Леонтий. Собака попятилась и заскулила.

Я не повернул головы. Чужака, который переглядывается с пустым местом, в деревню вряд ли пустят

— Умная псина, — тихо сказал Леонтий.

Я промолчал.

У ближайшего двора показался мужик в овчинной шапке. Потом второй, с вилами. Третий — молодой, с топором. За плетнями зашевелились женщины. Кто-то увёл ребёнка с улицы. Где-то хлопнула дверь.

Я поднял пустую руку.

— Один иду. Зла не ищу и с собой не несу.

Мужик в шапке оглядел лес за моей спиной.

— Один, говоришь?

— Один.

— А это? — Он кивнул на сулицу.

— Оружие. На дороге всякие люди попадаются.

— Это верно, - сказал мужик с топором и перехватил его поудобнее. – Всякие.

— Потому и держу за спиной. А то вдруг, кто с топором решит меня познакомить.

Я медленно развёл руки, показывая, что не тянусь ни к ножу, ни к древку.

Сулица лежала за плечом. За два дня ремень натёр кожу, древко било по спине на каждом неровном шаге, но снять её я не мог. После Перводрева она перестала быть просто оружием, как пояснил Леонтий. Обычное железо могло рассечь живое. Эта сулица могла остановить то, что уже один раз умерло. Н такие вещи на раз чувствовал.

Деревенским знать об этом было незачем. Для них я и так выглядел подозрительно: чужой, пеший, с надменным лицом, со странным оружием и без ясного ответа, откуда взялся.

— Чего надо? — спросил мужик.

— Переночевать. Поесть. Отдохнуть с дороги. Я заплачу, деньги есть.

Я достал монеты медленно, двумя пальцами, чтобы никто не решил, будто я хватаюсь за нож. Серебро легло на ладонь. Небогато, но не нищий. После схрона бандитов, кое-что осталось со мной, не все пропало вместе со сбежавшей кобылой предателя-гридня.

Молодой с топором вытянул шею.

— А коня купить не хочешь?

— Хочу.

Он хмыкнул.

— Так чего сразу не сказал? У нас же тут каждый день ярмарка.

Кто-то за плетнём коротко засмеялся, но смех тут же оборвался громким звуком подзатыльника. Мужик в шапке монеты увидел, но ближе не подошёл.

Из-за ворот вышла пожилая женщина в тёмном платке. Маленькая, сухая, с руками, красными от холода и работы.

— Шею покажи, — сказала она.

Я понял не сразу и замешкался. Она щёлкнула пальцами.

— Шею. И руки. Не моровой ли… Слухи идут, что несколько деревень уже повымерло, а много закрылось и никого не выпускает. Но вдруг ты оттуда беглый?

Я расстегнул ворот. Показал ладони и чистые ногти без серой пакости под ними. Повернул голову, чтобы она увидела кожу под ухом.

После ведьминой избы и морного следа это было разумнее любого допроса. Женщина смотрела долго. Потом сплюнула в снег — но не на меня, а в сторону.

— Гнили нет.

Мужик с вилами буркнул:

— Мор не всегда сразу видно.

Женщина цыкнула на него зубом и посмотрела на меня. Молодой с топором опустил глаза и попятился.

— Оружие в избу не тащить.

— Сулицу из рук чужим не дам.

— Я и не прошу. В сенях поставишь. Сам рядом сядешь, чтоб глаза и наши её видели и твои тоже. Дёрнешься — вылетишь из деревни, как понос, и больше ни на одну женщину даже не посмотришь. Я слово верное знаю.

— Договорились.

Леонтий тихо сказал:

— Разумная хозяйка. Я бы с ней не спорил.

Я и не спорил.

Деревня была крепкая. У хлевов шёл пар, у сараев лежали хорошие дрова, возле ворот тянулись следы копыт и полозьев. В центре, у старой липы, висели ленточки, пучки льна и выцветшие лоскуты. Не капище — скорее место, где просили тихо и без лишних свидетелей: чтобы скот не лёг, ребёнок выжил, муж не запил до смерти и волки обошли стороной.

Меня повели не в лучший дом и не в худший. В избу у самого края, где с улицы всё было видно, а от двери до ворот — рукой подать. Если я окажусь бедой, меня будет легко выкинуть обратно в снег.

В сенях я поставил сулицу в угол. Не прислонил кое-как, а положил так, чтобы древко не упало и наконечник не смотрел на людей.

Хозяйка заметила.

— Не первый раз с железом ходишь.

— Не первый.

— И не первый раз люди тебя боятся.

Я посмотрел на неё.

— Тоже не первый.

Она фыркнула.

— Хоть не споришь. А то бывают тут… Я не я, и оглобля не моя…

В избе было жарко. После леса жар казался грубым, почти тяжёлым. Пахло кислым тестом, овчиной, дымом и сушёными травами. Мне дали сесть у двери, а не в красный угол на почетное место. Подали щи, чёрствый хлеб, кружку горячего взвара. Я ел медленно, хотя хотел проглотить всё сразу, но нельзя выглядеть свиньей у корыта.

Мужик в овчинной шапке сидел напротив и не снимал руки с колена. Ножа у него на виду не было, но это ничего не значило.

— Кто ты? — спросил он.

— Всеволод, - ответил я, сам не зная, сказал правду или соврал.

Не Святослав. Не Мерович. Не княжич. Мужик прищурился.

— Не здешнее.

— Я и сам не здешний.

— Это мы заметили.

Хозяйка поставила передо мной ещё хлеба.

— Дальше куда пойдешь?

— К зимнику. Потом как дорога даст.

— Дорога ничего не даёт. Люди дают или забирают. А иногда волки. Или боги.

В Меров напрямую идти было нельзя. Борята скорее всего выставит заслоны разошлет разъезды. Я уже в стоый раз пожалел, что не убил его тогда. Но тогда… Тогда другого выхода не было. Иначе дружинники просто порвали бы меня с Микулой, несмотря на свои страхи. Дружинники, потерявшие князя, пусть и узурпатора, и даже не отомстившие, вряд ли смогут трудоустроится по специальности к другому.

Святослав Мерович считался мёртвым. Если я войду в город через ворота, лицо узнают раньше, чем я скажу второе слово. Если назовусь княжичем — схватят ещё быстрее. Если промолчу — всё равно поведут к тем, кто решит, кто перед ними: морок, самозванец или ходячий мертвец

Мне были нужны не ворота Мерова. Мне нужны были люди вокруг Мерова. Те, кто помнил старые обиды, новые страхи, тайные договоры и заговоры. Горыня может знать, где искать таких людей. Но до Горыни ещё надо дойти.

Баню мне всё-таки истопили.

Не из любви к гостю. Скорее, чтобы смыть с меня лес, дорогу и всё, что могло прилипнуть к чужаку. Воду дали горячую, веник хороший, чистую рубаху — не новую, но без вшей и крови. За дверью всё время кто-то ходил. Тихо, будто случайно. Деревня не оставляла меня одного, и это было правильно.

Когда я вернулся в избу, на лавке у стены уже сидели трое.

Староста был посередине. Его звали Молчан, хотя молчал он мало. Низкий, широкий, с седой бородой и глазами человека, который слишком стар для всего этого дерьма.

Рядом с ним сидел старик с мутным левым глазом. Он смотрел на меня так, как смотрят не на чужого, а на давно потерянную вещь, которую почему-то принесли обратно. Третьим был жилистый дед с перевязанными пальцами. Пахло от него дымом, кожей и старым конским потом.

Хозяйка поставила на стол квас и вышла. Мужик в овчинной шапке остался у двери.

Сулица стояла в сенях. Я чувствовал её за спиной почти так же ясно, как Леонтия у плеча.

— Отдохнул? — спросил Молчан.

— Отдохнул.

— Теперь говори, зачем тебе зимник.

— Мне нужны конь и сани.

Жилистый дед коротко усмехнулся.

— С этого надо было начинать. Тогда бы в избу не звали, время бы сберегли.

Молчан поднял руку, и дед замолчал.

— Деньги у тебя есть, — сказал староста. — Мы видели. На еду хватит. На ночлег хватит. На старый тулуп, может, хватит. На коня с санями — нет.