К Вьюну я пошёл один. Лешего оставил у казармы: пусть доест чужой хлеб, поспит и не мелькает рядом, пока я собираю людей для тайного штурма. Чем меньше связей увидят между нами, тем лучше.

Своих брать было нельзя. Я был десятником, Рябой — моим помощником, и каждый человек из десятка подчинялся мне не за деньги на одну ночь, а на службе. Стоило повести их к усадьбе — пришлось бы объяснять, кого мы спасаем, откуда я знаю о пленницах и почему действуем втайне от сотника. Даже если бойцы промолчали бы сегодня, завтра кто-нибудь проговорился бы в бане, у костра или после второй кружки.

Косарь прежде, возможно, пошёл бы со мной без лишних вопросов. Теперь он лежал с перебитым лицом: стрела разорвала язык и нёбо, и лекари ещё не знали, сможет ли он вообще есть без мучений. Говорить как прежде он уже не сможет. Спрашивать его совета было бессмысленно и жестоко, а втягивать в дело — просто невозможно.

Оставался Вьюн.

Я знал, где его искать. После того как он вошёл в десяток, место его не изменилось: казарма, двор, поручения, редкие отлучки с разрешения. Только сейчас его не оказалось ни у оружейной стены, ни возле конюшни. Один из бойцов сказал, что Вьюн ушёл к нужнику, другой — что видел его у поварни. Нашёлся он в конце концов за сараем, где сидел на перевёрнутом ведре и пытался продать Гриде ременную пряжку.

— Она моя, — доказывал Гридя.

— Была твоя, — поправил Вьюн. — Потом ты её потерял.

— Она с моего пояса отвалилась.

— Значит, плохо держалась. Я спас её от грязи.

— Ты поднял её у моей ноги.

— Тем более. Мог наступить и сломать.

Гридя повернулся ко мне с выражением человека, которого обманули, но который ещё надеется на вмешательство власти.

— Десятник, скажи ему.

— Вьюн, верни пряжку.

— Уже возвращаю.

Он протянул её Гриде, но пальцы разжал только после того, как тот дёрнул сильнее.

— Видишь? Я её даже починил.

— Что ты починил?

— Теперь она крепче держится в руке.

Гридя ушёл, ругаясь. Вьюн проводил его взглядом и вздохнул:

— Тяжёлый человек. Совсем торговаться не умеет.

— Мне нужны люди.

Он сразу перестал улыбаться.

— Наши?

— Нет.

— Это хорошо или плохо?

— Плохо.

Вьюн оглянулся на казарму и поднялся с ведра.

— Пойдём отсюда.

Мы отошли за конюшню, где пахло навозом, мокрой соломой и лошадьми. Здесь никто не стал бы задерживаться без причины, а если и услышал бы пару слов, то предпочёл бы не стоять в грязи ради остальных.

— Сколько? — спросил Вьюн.

— Двадцать пять. Лучше больше.

Он тихо присвистнул.

— На драку?

— На освобождение заложников.

— Это и есть драка, только с лишней заботой.

— Мне нужны те, кто умеет подойти к часовому незаметно и убить без крика. Потом, если всё сорвётся, удержать противника хотя бы вдвоём против одного.

Вьюн задумчиво почесал подбородок.

— Ты хочешь двадцать пять людей, которые хорошо режут глотки, не задают вопросов, не бегут от оружия и при этом слушают приказ.

— Да.

— Таких называют дружиной.

— Дружину я взять не могу.

— Тогда придётся выбирать, чего не будет.

Он загнул палец.

— Воры умеют подкрасться, но многие не любят, когда жертва поворачивается лицом.

Второй палец.

— Убийцы не боятся крови, зато плохо слушают.

Третий.

— Беглые воины умеют драться, но половина из них беглая именно потому, что однажды уже бросила строй.

— Собирай всех.

Вьюн посмотрел на меня внимательнее.

— Ты точно понимаешь, кого просишь привести?

— Понимаю.

— Нет. Пока только думаешь, что понимаешь. Они могут взять задаток и исчезнуть. Могут продать тебя тем, на кого ты собираешься напасть. Могут в самый плохой момент решить, что ты один стоишь дороже, чем обещанная плата.

— Поэтому ты будешь рядом.

— Вот теперь мне стало спокойнее.

— Сможешь собрать?

Он не ответил сразу. Сначала спросил:

— Когда?

— После темноты.

— Сегодня?

— Сегодня.

Вьюн тихо выругался.

— Место хотя бы знаешь?

— За городом. Не у ворот. Найдём точку, куда люди смогут подходить по одному и по двое.

— Это правильно. Двадцать пять вооружённых рож у городских ворот даже слепой заметит.

Я достал кошель и передал ему. Вьюн взвесил его в ладони, заглянул внутрь и впервые за разговор присвистнул уже не для вида.

— Это задаток?

— Да.

— А если я сейчас уйду?

— Найду.

— А если хорошо спрячусь?

— Найду Лешего. Он найдёт тебя.

Вьюн подумал и убрал кошель за пазуху.

— Нечестно. Против такого даже воры не играют.

— Сколько времени?

— До заката. Может, чуть дольше.

— Людям не называй меня.

— А как представить?

— Никак. Скажешь, заказчик скрывает лицо и платит серебром.

— После дела?

— После.

Вьюн поморщился.

— Вот тут начнутся трудности.

— Задаток ты уже получил.

— Я получил. Они — нет. А люди, которых ты хочешь нанять, не любят ждать денег. Особенно когда работа может закончиться ножом в животе.

— Дашь часть.

— Тогда часть уйдёт.

— Дай столько, чтобы пришли. Не столько, чтобы им стало выгоднее исчезнуть.

Вьюн усмехнулся.

— Начинаешь понимать.

Он уже собирался уходить, когда я схватил его за плечо.

— Ещё одно.

— Что?

— Никаких людей, которые знают княжеский род в лицо.

Вьюн на мгновение замер.

— Вот как.

— Ты ничего не слышал.

— Конечно. Я вообще половину слов не понимаю. Оттого и живу долго.

— Иди.

Он ушёл через двор обычным шагом, ни разу не оглянувшись. Только у ворот внезапно прихромал, ссутулился и стал похож на мелкого торговца, которому не повезло с товаром. Через несколько мгновений затерялся среди людей.

До вечера я успел проверить оружие, выбрать тёмный плащ и найти плотную полосу ткани, которой можно было закрыть нижнюю часть лица. Не лучшая маскировка: рост, голос и движения всё равно могли запомнить. Но ночью среди незнакомцев этого хватит, чтобы потом меня не опознали на улице с первого взгляда.

Рябой заметил сборы.

— Куда?

— По делу.

Он посмотрел на меч, нож и кольчугу под плащом.

— Дело, значит, кусается.

— Возможно.

— Людей берёшь?

— Не наших.

Рябой молчал несколько секунд. Он был моим помощником, а не нянькой, и понимал, когда приказ не обсуждается. Но оставить всё без замечания тоже не мог.

— Тогда хотя бы скажи, когда начинать тебя искать.

— Если не вернусь к утру — не ищи.

— Удобно.

— Рябой.

— Понял. Ты десятник, я помощник и должен сидеть здесь, пока ты один лезешь туда, о чём не хочешь рассказывать.

— Именно.

— Хороший порядок.

В его голосе не было почтения, но приказ он принял.

— Сотнику что сказать?

— Ничего. Если спросит — ушёл проверить человека.

— Какого?

— Ненадёжного.

Рябой окинул меня взглядом.

— Тогда даже врать не придётся.

Я вышел после заката.

Место Вьюн выбрал удачное: старая глиняная яма в стороне от дороги, заросшая кустами и молодыми берёзами. Когда-то отсюда брали глину для печей, теперь на дне стояла промёрзшая вода, а по краям можно было прятать людей так, что с дороги их не заметишь. Подходили они разными тропами, по одному и группами. Одни здоровались с Вьюном, другие делали вид, будто видят его впервые.

Я стоял у дерева, закрыв лицо тканью, и считал.

Двадцать шесть.

Вьюн всё-таки собрал больше, чем обещал.

С первого взгляда становилось понятно, почему таких не берут в обычный отряд. Один был огромен, широк в плечах и всё время трогал рукоять топора, словно боялся, что тот убежит. Другой, худой и длиннорукий, не выпускал изо рта улыбки, хотя никто не шутил. Третий держался дальше всех и вздрагивал всякий раз, когда рядом громко говорили; при этом на поясе у него висели два ножа, оба стёртые от постоянного использования.