Был там низкий мужик с изрезанными ушами, который первым делом пересчитал всех присутствующих и спросил, сколько долей будет в добыче. Был молчаливый седой с коротким копьём. Он не задавал вопросов, только проверил остриё и встал так, чтобы видеть сразу два выхода из ямы. Ещё один пришёл пьяным, но держался на ногах слишком ровно: притворялся. Зачем — пока неясно.

— Это все? — спросил я Вьюна.

— Все, кто согласился прийти.

— Я просил тех, кто умеет драться.

— А я не успел устроить состязание.

Люди постепенно замолкли и повернулись к нам.

— Где деньги? — спросил мужик с изрезанными ушами.

— После дела, — ответил я.

Он сплюнул.

— Так не договаривались.

— Договаривались со мной, — вмешался Вьюн. — Я сказал: часть перед выходом, остальное после.

— Тогда давай часть.

Вьюн достал кошель. Шум сразу стал тише. Серебро разошлось по рукам быстро, но не настолько, чтобы люди потеряли интерес к основной плате. Я следил, кто считает монеты, кто кусает, кто прячет сразу, а кто оглядывается на соседа. Последние беспокоили больше всего.

Когда задаток закончился, мужик с ушами поднял голову.

— А если кто помрёт?

— Его доля останется у меня, — сказал я.

По толпе прошёл недовольный гул.

— Нет, — возразил высокий с топором. — Мёртвому деньги не нужны. Делить между живыми.

Несколько человек поддержали.

Вьюн повернулся ко мне вполоборота и тихо сказал:

— Лучше согласиться. Они теперь будут считать чужую смерть прибылью, но хотя бы не решат, что ты наживаешься на них.

— Доля погибшего делится между теми, кто закончит дело, — объявил я. — Но деньги получите только после возвращения.

— Почему не сейчас? — выкрикнул кто-то сзади.

— Потому что половина из вас исчезнет в темноте.

Кто-то засмеялся. Несколько человек заговорили одновременно, доказывая, что уж они-то точно не уйдут.

— Он прав, — сказал Вьюн. — Я бы ушёл.

Смех стал громче.

— Ты и с чужими деньгами уйдёшь, — бросил мужик с ушами.

— Не уйду. Я честный вор.

— Таких не бывает.

— Потому и ценюсь дорого.

Он поднял пустой кошель и показал всем.

— За плату отвечаю я. Меня знаете. Если заказчик обманет — сначала режете меня, потом ищете его.

— А чего сначала тебя?

— Потому что меня найти проще.

Это их убедило лучше любых клятв. Люди ещё ворчали, но расходиться никто не стал. Я велел ждать и не шуметь. До усадьбы предстояло идти не сейчас: слишком рано, слишком много следов на дороге и слишком много времени для сомнений. Лучше было выступить позже, когда охрана привыкнет к ночи, а город окончательно уснёт.

Часа через два я пересчитал людей снова.

Четырнадцать.

Остальные исчезли. Кто-то ушёл по одному, кто-то парами. Один даже оставил старую шапку на ветке, будто рассчитывал, что вместо него посчитают её. Вьюн нашёл шапку, надел и с мрачным видом заявил:

— Теперь нас пятнадцать.

— Сними.

— Тогда снова четырнадцать. Это хуже.

Четырнадцать наёмных головорезов, Вьюн и я. Шестнадцать человек против двенадцати-пятнадцати охранников и велесовичей в подвале. Я рассчитывал хотя бы на двоих против каждого противника после снятия часовых. Теперь такого преимущества не было.

— Мало, — сказал я.

— Больше сегодня не будет, — ответил Вьюн. — Можно отменить.

— Нельзя.

Я затянул ткань на лице плотнее и вышел к оставшимся.

— Слушайте внимательно. В усадьбе держат двух женщин. Их не трогать. Даже руками не хватать без необходимости. Пленных не убивать, пока я не разрешу. Сначала дело, потом грабёж. Кто полезет за добычей раньше времени — останется без платы.

— А если добычу другие заберут? — спросил мужик с ушами.

— Тогда отберёшь после боя.

— У кого?

— У того, кто взял.

Он подумал и кивнул. Такой порядок ему нравился.

— Если кто-то попытается предать нас охране, — продолжил я, — убью сам.

Худой с вечной улыбкой тихо рассмеялся.

— В ткани страшнее?

— Проверь.

Он перестал смеяться, но улыбка осталась.

Седой с копьём осмотрел соседей и спросил только:

— Сколько часовых?

— Семь. Трое у главного входа, по двое у боковых.

— Собаки?

— Две. Опасна одна.

— Стены?

— Местами обгорели, но двор закрыт. Идём тремя группами. Каждая снимает своих часовых одновременно. После этого сходимся во дворе.

— А если не снимет? — спросил Вьюн.

— Тогда шум начнётся раньше.

— Хороший план.

— Другого нет.

Высокий с топором проверил лезвие большим пальцем. Мужик с ушами снова пересчитал людей, на этот раз явно прикидывая будущие доли. Тот, что притворялся пьяным, перестал шататься и затянул пояс. Трусливый с двумя ножами шептал себе под нос, но уходить не собирался.

Я посмотрел на них и окончательно понял, с кем иду.

Это не был отряд. У них не было общего строя, общего долга и даже общей причины вернуться. Их удерживали только деньги, жадность и слово Вьюна. В бою этого могло не хватить.

Но мать и сестра ждали в подвале, а до утра их могли уже увезти.

— Выступаем, — сказал я.

До усадьбы шли растянувшись. Я не позволил сбиваться в кучу: двое впереди, остальные с промежутками, будто люди возвращаются из разных мест и случайно выбрали одну дорогу. Вьюн несколько раз исчезал в темноте и снова появлялся рядом, каждый раз с другой стороны. Остальные старались делать так же, но быстро выяснилось, что умение красть кошель не всегда означает умение двигаться бесшумно по мерзлой земле.

Леший ждал нас в овраге неподалёку от усадьбы. Я заметил его только потому, что он сам высунул из кустов руку и поманил пальцем.

— Все пришли? — спросил он шёпотом.

— Кто не сбежал.

Леший пересчитал людей, загибая пальцы, потом сбился, начал заново и на середине бросил.

— Много плохих лиц.

— Хороших не нашлось.

— Хорошие ночью дома сидят.

Он коротко объяснил, где что изменилось. Молодую собаку перевели ближе к главному входу, один из часовых ушёл внутрь, зато появился новый у боковой калитки. Значит, схема оставалась почти прежней: трое впереди, по двое с боков. Семь человек, которых требовалось убрать одновременно и без шума.

Я разделил людей на три группы. Вьюну дал левый вход и четверых. Седому с копьём — правый и ещё четверых. Главный оставил себе: там было трое часовых, собака и самый короткий путь к дому. Со мной пошли Леший, высокий с топором, мужик с изрезанными ушами и двое самых тихих из оставшихся.

— Топор не трогай, пока не начнётся драка, — приказал я высокому.

— А чем?

Я протянул ему нож.

Он взял двумя пальцами и посмотрел так, словно я дал ему иглу.

— Маленький.

— Зато не звенит.

— Топор тоже не звенит, если попасть сразу.

— Если не попадёшь, услышит весь двор.

Высокий пожал плечами и убрал нож за пояс.

— Тогда попаду.

Я всё же оставил ему топор, но велел идти последним.

Перед тем как разойтись, ещё раз повторил:

— Снимаем часовых и ждём. Никто не лезет дальше, пока не увидит мой знак. Если одна группа поднимет шум, остальные не бегут сразу во двор. Сначала заканчивают своё.

Мужик с ушами тихо фыркнул:

— А если тебя там уже зарежут?

— Тогда Вьюн решит.

— Почему он?

— Потому что знает, за что вам платят.

Вьюн поднял ладонь.

— Я против.

— Поздно.

Он выругался и повёл своих в темноту.

Мы обошли усадьбу по низине. Сгоревший дом возвышался над двором чёрным остовом, но рядом с ним стояла уцелевшая пристройка, крытая новой тесовой кровлей. Из щелей пробивался тусклый свет. У ворот прохаживался один часовой, двое грелись у жаровни. Собака лежала под навесом, положив морду на лапы.

Леший опустился на четвереньки, набрал в ладонь земли и подбросил. Ветер шёл от двора к нам.

— Учует поздно, — прошептал он. — Но учует.

Я показал на часового у ворот, потом на двоих у огня. Первого взял на себя. Мужик с ушами и один из тихих — сидящего слева. Второй тихий с высоким — правого. Леший должен был подойти к собаке, насколько получится, и отвлечь её, если проснётся раньше времени.