Я посмотрел на него.

— Для тех, кто держал меня под водой, разницы не было.

Старший долго молчал.

Потом спросил:

— Чего хочешь от нас?

— Чтобы рассказали.

— Где?

— Где споёте. Где пустят ночевать. Где дадут хлеб. На торге. У колодца. У печи. Не песней, если боитесь. Словом.

Молодой хрипло рассмеялся.

— Если боимся? Конечно боимся.

Молчаливый сказал:

— За такое язык режут.

— Или вешают, — добавил молодой. — Велесовичи не любят, когда их сказки портят.

Старший сказал:

— И Борята не любит. И морановичи не любят. И князья вообще мало что любят, кроме своей правды.

Я достал из мешка ещё хлеба и положил рядом с первым куском.

— Я не прошу петь обо мне как о святом. Скажите проще: княжич, может, жив. Борятина сказка про морок удобна велесовичам. Морановичи жгут сёла. Кто идёт в ополчение, пусть знает, кого защищает.

Старший покачал головой.

— «Может, жив» — слабое слово.

— Сильное слово вас убьёт быстрее.

Он посмотрел на меня почти с уважением.

— Это верно.

Молодой спросил:

— А если мы уйдём и ничего не скажем?

— Значит, ничего не скажете.

— И ты нас не тронешь?

— Сейчас нет.

— А потом?

Старший зло шикнул на него:

— Хватит, Добрята.

Но вопрос уже прозвучал.

Я ответил:

— Потом у меня будут другие заботы. Если доживу.

Молодой кивнул, но не успокоился.

— А если скажем не так?

Я посмотрел на него.

— Тогда это будет ваше слово. Не моё.

— И всё?

— Нет. Потом оно может вернуться ко мне.

Он понял. Все трое поняли.

И испугались сильнее.

Не потому что я угрожал громко. Как раз наоборот. Я сидел у маленького костра, ел с ними хлеб, держал руки на виду и говорил спокойно. От этого, кажется, было хуже.

Старший положил ладонь на посох.

— Донесём, что слышали.

— Не «слышали», — сказал молодой. — «Один человек сказал».

— Нет, — возразил молчаливый. — Так сразу найдут.

Старший подумал.

— Скажем иначе. Будто из Мерова люди вышли. Будто кто-то у реки видел. Будто велесовы сами меж собой спорили. Слух должен иметь много матерей, тогда его труднее убить.

Я кивнул.

— Делайте как умеете.

— А ты куда? — спросил молодой.

— К человеку, который может помочь.

— К какому?

— Лучше тебе не знать.

Он сразу отвёл взгляд.

— И верно.

После этого говорили меньше.

Они поделились водой. Я дал им ещё сала. Молодой всё же достал гусли, но играть не стал. Просто провёл пальцами по струнам, проверяя, не ослабли ли от холода. Тихий звук прошёл по стоянке и сразу исчез в лесу.

Я спал урывками. Просыпался от каждого шороха. Один раз увидел, что старший не спит и смотрит в мою сторону своим белёсым глазом.

— Боишься? — спросил я.

— Да.

— Меня?

— И тебя.

— А ещё?

— Всех, кто завтра может стать властью.

Утром мы разошлись без песен.

Калики пошли дорогой. Я — лесом, почти рядом, но так, чтобы нас не видели вместе. Перед уходом старший остановился и сказал:

— Если ты правда Святослав Мерович, запомни одно.

— Что?

— Люди повторят правду, если за неё не слишком больно бьют. А если больно — повторят то, за что дадут жить.

— Запомню.

— Не запомнишь. Пока сам не начнёшь бить.

Он пошёл за своими.

Я смотрел им вслед, пока они не скрылись за поворотом.

Леонтий стоял рядом.

— Веришь им?

— Нет.

— Тогда зачем рассказал?

— Потому что молчание уже работает на Боряту.

День прошёл в прятках.

Я двигался к Горыне медленно, злее с каждым новым разъездом. Дорога то приближалась, то уходила в сторону. Иногда приходилось вести кобылу по глубокому снегу между деревьями. Иногда я ехал, пригнувшись, чтобы ветки закрывали меня от тракта.

Дважды я видел людей Боряты. Не знал их по лицам, но узнавал по тому, как они держались на дороге: уже не просто едут, а проверяют. Останавливают телеги. Заглядывают под рогожу. Смотрят на мужчин без шапок, на сапоги, на мешки, на руки. Один раз при мне с телеги стащили парня лет двадцати, заставили снять тулуп, повернули лицом к свету. Искали раненого. Искали меня.

Я лежал в овраге, держал кобылу за морду и слушал, как парень оправдывается:

— Я с мельницы! Спросите у Луки! Я с мельницы!

Ему ударили по затылку не сильно, больше для порядка. Потом отпустили.

После этого я ещё час не выходил.

Ближе к закату дорога пошла между холмами. Лес стал гуще, старее. Ели стояли так плотно, что между ними уже лежала синяя тень. Кобыла устала, спотыкалась и всё чаще тянулась к дороге, где идти было легче.

Я не пускал.

С тракта донёсся шум: несколько лошадей, голоса, звяканье железа. Ехали не двое и не трое. Я сразу спрыгнул, едва не упал из-за бедра, схватил кобылу под уздцы и потащил в сторону. Она заупиралась. Я ударил её ладонью по шее, не сильно, но резко.

— Тихо.

Шум на дороге стал ближе. Один из всадников рассмеялся. Другой сказал:

— К ночи бы до заставы.

Ему ответили:

— Если опять всех пеших смотреть будем, к утру доедем.

Я увёл кобылу глубже в лес. Снег там был выше колена. Ветки били по лицу. Рана в боку снова открылась или только показалось — под повязкой стало мокро и тепло.

Наконец дорога исчезла за стволами.

Я остановился у небольшого склона и потянул кобылу вниз, в тень. Она поскользнулась, фыркнула, едва не потащила меня за собой. Я удержал.

Отряд проехал мимо. Голоса стихли не сразу, ещё долго перекатывались между деревьями.

Я всё ещё стоял, прижавшись плечом к стволу, когда заметил, что склон передо мной не совсем склон.

Под снегом и мхом темнела низкая крыша. Избушка почти ушла в землю: маленькая дверь, узкое чёрное оконце, связки сухих трав под навесом. У косяка висела птичья кость на красной нитке.

Дыма не было, но тропинка к двери была притоптана.

Кобыла перестала фыркать.

Леонтий появился у меня за плечом.

— Это Горыня?

— Нет.

Я смотрел на избушку и прислушивался.

— До Горыни ещё дня два, если не собьюсь.

— Тогда кто здесь живёт?

— Сейчас узнаем.

На дороге окончательно стихли голоса.

В лесу снова стало тихо.

Я привязал кобылу к ели, поправил сулицу в руке и пошёл к двери. Ноги ступали осторожно, но снег всё равно хрустел слишком громко.

Избушка молчала.

Я постоял, прислушиваясь, потом поднял руку и толкнул дверь.

Дверь подалась не сразу.

Я толкнул сильнее. Снег у порога хрустнул, дерево скрипнуло, и узкая щель впустила в лицо запах сырой земли, старого дыма и кислых трав.

Внутри было темно. Низкий потолок, чёрная печь, связки корней под балкой, шкуры на полу. У стены висели сухие грибы, пучки серой травы, птичьи лапки, косточки на нитках. В углу стоял покосившийся стол. На нём — глиняная миска, нож с костяной рукоятью и горсть каких-то чёрных семян.

Я вошёл боком, чтобы не задеть дверной косяк шлемом, и держал сулицу перед собой.

Леонтий остался у порога.

— Есть кто? — спросил я.

Ответа не было.

Кобыла снаружи тихо фыркнула. Где-то далеко, со стороны дороги, ещё слышались голоса разъезда. Они уходили, но недостаточно быстро.

Я сделал шаг внутрь.

Пол под ногой был не дощатый, а земляной, утоптанный до твёрдости. В углах лежал мох. В печи не горело, но зола была не старая. Значит, кто-то здесь жил. Или приходил недавно.

Я повернул сулицу к печи.

Из кучи шкур за столом раздался голос:

— Железом в дом лешего тычешь? Смелый. Или дурной.

Я резко развернулся.

Куча шкур вскочила.

Из неё вылез дед. Маленький, лохматый, в рваной шубе мехом наружу, с бородой клочьями и глазами, которые в темноте казались почти жёлтыми. На шее у него висели корешки, косточки, маленький засохший черепок то ли птицы, то ли белки. На голове — старая меховая шапка с пришитыми еловыми ветками.