— Далеко бьёшь, — сказал Косарь. — Только не туда.

— Учился плохо.

— Это видно.

Потом была лошадь.

Я не упал, и это уже было достижением. Но когда Косарь велел пройти круг, развернуться, поднять с земли кольцо на палке и удержаться на рыси, стало ясно: до нормального конного ратника мне далеко. Лошадь терпела меня, но без уважения. Наёмники смеялись громко, но не зло. Им было весело.

— Не конный, — сказал Косарь.

— Не конный, — согласился я.

Потом меч.

Длинным мечом я уже махал лучше, чем в начале этого мира, но против человека, который работал им годами, этого было мало. Косарь поставил против меня высокого наёмника по имени Рябой. Тот не стал ломать меня сразу. Сначала дал почувствовать, что я успеваю. Потом выбил меч из руки ударом по слабому месту клинка и ткнул учебным деревянным концом в грудь.

Второй бой закончился быстрее. В третьем я попытался зайти ближе, но получил по плечу и бедру.

— Меч не твой, — сказал Косарь.

— Пока нет.

— Самоуверенность есть, умения нет. Тоже бывает.

На кулаках всё изменилось.

Первый противник был тяжелее меня и решил продавить весом. Я дал ему войти, сбил шаг, ударил в печень, потом в челюсть. Он сел в снег и долго пытался нормально вдохнуть.

Наёмники перестали смеяться.

Второй был быстрее. Он бил часто, низко, грязно. С таким было проще. Я принял пару ударов, пропустил его вперёд и ударил лбом в нос. Потом подсёк, прижал коленом, а когда он потянулся к моему лицу, вывернул ему кисть до крика.

— Хватит, — сказал Косарь.

Я отпустил.

На ножах стало ещё понятнее. Дали тупые учебные ножи. Противник улыбался, пока я не оказался слишком близко. Я не пытался красиво махать. Я шёл к руке, животу, горлу, бедру. Тупой нож оставлял синяки, но все понимали, где была бы кровь.

После третьего Косарь поднял руку.

— Достаточно.

— Ещё можно, — сказал кто-то.

— Тебе надо — сам выйди, — ответил Косарь.

Желающих не нашлось.

Десятник посмотрел на меня уже иначе.

— Благородный так меч не держит и с конём так не возится. Крестьянин так ножом не работает. Кто ты был?

— Нечай.

— Это я уже слышал.

Я промолчал.

Косарь сплюнул в снег.

— Похож на бывшего бандита. Где-нибудь в горах или лесах, где коням плохо и длинным мечом не размахнёшься. Врать не умеешь, зато молчать умеешь. Для начала сойдёт.

— Берёшь?

— Беру. Не потому, что хороший. Потому, что остальные хуже.

Так я стал наёмником.

К вечеру мне дали место в десятке, старую подстилку, миску, пайку хлеба и кашу, в которой воды было больше, чем крупы. Мои вещи записали. Кольчугу и меч оставили при мне, но правила объяснили сразу: украду у своих — повесят без долгих разговоров; ударю десятника — сначала побьют, потом повесят; сбегу с задатком — поймают, если будет кому ловить.

Наёмники смотрели на меня по-разному. Кто-то с интересом. Кто-то с неприязнью. Кто-то уже прикидывал, можно ли меня задеть безопасно. Они чувствовали, что я не простой беглый крестьянин. Я не пил, не болтал, не хвастался, не рассказывал прошлое. На угрозы реагировал спокойно. В драке шёл быстро и жёстко. Говорил мало, но не так, как холоп, привыкший просить разрешения на каждую мелочь.

Это настораживало.

Но в этом отряде почти у каждого было прошлое, о котором он не хотел говорить. Поэтому глубоко не копали.

Неделя прошла в грязи, крике и тренировках.

Нас поднимали затемно. Сначала строй. Потом шаг. Потом разворот. Потом снова строй, потому что половина всё равно путала право и лево. Косарь орал так, что к обеду хрипел. Он не учил нас быть героями. Он учил нас не разбегаться, когда рядом закричат, не лезть вперёд без приказа и не мешать тем, кто умеет больше.

После строя шли мечи. Там я получал чаще, чем бил. Потом лук. Там я постепенно перестал позориться на каждом выстреле, но метким не стал. Потом лошади. Я научился лучше садиться, лучше разворачиваться, меньше злить животное лишними движениями. Нормальным всадником от этого не стал.

Зато в рукопашке и на ножах ко мне начали подходить сами.

Сначала двое из моего десятка попросили показать, как я выкрутил кисть. Потом ещё трое. Потом Косарь увидел, что мы возимся после ужина, и не стал разгонять.

— Показывай всем, — сказал он. — Только без сломанных пальцев. Завтра мне ими копья держать.

Я показывал просто: как сбить шаг, как ударить в печень, как не тянуться за рукой, если тебя ловят на это, как входить ближе, чем противник ждёт, как валить человека, который тяжелее тебя. Это были не красивые приёмы. В моей прошлой жизни меня учили иначе, для другой войны, но тело помнило. Здесь о многом таком не слышали или не отрабатывали.

К концу недели меня в десятке уже не любили, но уважали. Это было лучше любви.

Леонтий наблюдал за тренировками и иногда вмешивался.

— Ты сейчас сломаешь ему локоть.

— Не сломаю.

— Уже почти сломал.

Я отпускал.

Леший в эти дни мелькал по городу. То у хлебной лавки, то у ворот, то у корчмы, где пили возчики. Один раз я увидел, как он пляшет перед тремя велесовичами. Один бросил ему кость. Леший поймал её, поклонился так низко, что ткнулся лбом в грязь, и завыл. Велесовичи ушли, смеясь. Через минуту Леший уже сидел у стены и слушал двух слуг, которые спорили о поставках в детинец.

Он был опасен. Но полезен.

К концу недели я понял, что в отряде долго не проживу.

Не потому, что меня обязательно убьют. Хотя и это было возможно. Проблема была в другом: наёмников могли в любой день вывести из города. Для Боряты и велесовичей это был расходный отряд. Сегодня они стояли в Мерове, завтра их могли отправить к переправе, на границу, к болотам, к любой дыре, куда жалко посылать городскую дружину.

Мне нельзя было уходить из Мерова. Я пришёл не за пайкой и не за медным жалованьем.

Вечером седьмого дня я решил: утром уйду.

Не честно. Не красиво. Просто исчезну, пока десяток не вывели на работу. Задаток я почти не тронул. Кольчуга моя. Меч мой. Если поймают — будет плохо. Если останусь — может быть хуже.

Ночью нас подняли ударом в железо.

Я вскочил сразу. В общей казарме люди ругались, хватали сапоги, ремни, оружие. Кто-то спросонья ударился головой о балку. Косарь уже стоял у двери.

— Встали! Все встали! Железо на себя, сухари в мешок, кто через десять минут не во дворе — получит по спине и всё равно пойдёт!

Рябой натягивал сапог и матерился.

— Куда нас несёт среди ночи?

— Морановские жгут деревню в тридцати верстах, — сказал Косарь. — Приказ Береста: весь отряд выходит сейчас.

В казарме стало тише.

Тридцать вёрст ночью. Горящая деревня. Морановские. Возможно, мёртвые.

Я застегнул ремень, проверил нож, меч, лук, кольчугу. Дезертировать стало поздно. Или неудобно. Или слишком похоже на то, что я сбегаю не из отряда, а от деревни.

Леонтий стоял рядом.

— В суете ты можешь уйти сейчас, — сказал он. — Никто сразу не заметит.

Я посмотрел на людей, которые торопливо собирались. Бывшие крестьяне. Беглые холопы. Разорившиеся горожане. Бандиты. Пьяницы. Люди, которых не жалко.

И деревня в тридцати верстах.

— Один раз можно повоевать, — сказал я.

— Потому что деревня?

— Потому что деревня. И потому что мне надо понять, как морановские воюют.

— И потому что у тебя осталось два отката.

Я проверил, на месте ли знак под одеждой. Он был там. Как всегда.

— И поэтому тоже.

Во дворе уже строился отряд. Факелы чадили. Лошади били копытами. Берест ругался с посыльным. Косарь считал свой десяток и орал на тех, кто путал ремни.

У ворот казармы, в темноте за забором, стоял нищий юродивый и чесал бороду.

Леший увидел меня, оскалился и показал три пальца.

Я сделал вид, что не заметил.

Через несколько минут ворота открылись, и отряд вышел из Мерова в ночь.

Длинные копья раздали уже за городом.