— Я уже понял.

— Тело не поняло.

— У моего тела своё мнение.

— Тогда переубеди.

Он переубеждал. Сначала криво. Потом лучше. На пятнадцатый раз выбил нож у Борза так, что тот отлетел в снег.

Вьюн посмотрел на меня.

Не с прежним страхом. С осторожной злостью и гордостью.

— Вот теперь?

— Теперь один раз получилось. Делай ещё.

— Ты хуже Косаря.

— Косарь тебя бьёт. Я учу.

— Разница тонкая.

— Зато живая.

После этого он всё-таки улыбнулся.

Не как раньше. Но уже не как человек, который ждёт удара в горло.

Я добавил к муштре то, что здесь почти не делали.

Не потому что был умнее всех. Просто в моей прежней жизни тело считали оружием, а оружие без ухода быстро ломается.

Люди бегали до оврага и обратно. Сначала ругались. Потом ругались громче. Потом перестали, потому что дыхания не хватало.

Мы висели на балке в сарае, пока пальцы не разжимались сами. Держали щиты на вытянутых руках. Поднимались из грязи со щитом и копьём, не бросая ни того ни другого. Таскали брёвна вдвоём и вчетвером. Боролись в парах. Учились падать так, чтобы не выбить себе дух и не оставить шею под чужим сапогом.

Косарь сначала смотрел на это как на дурь.

На третий день сам поставил Сивака следить, чтобы никто не срезал круг до оврага.

На пятый Берест пришёл посмотреть.

Ничего не сказал. Постоял у ворот, посмотрел, как Малой блюёт после бега, как Вьюн висит на балке и матерится уже без слов, как Гридя поднимается из грязи со щитом в руках, хотя проще было бы бросить. Потом ушёл.

На следующий день такие же упражнения велели делать ещё двум десяткам.

Вьюн сказал:

— Вот теперь нас точно возненавидят.

Гридя, тяжело дыша после бега, ответил:

— Зато живые будем.

Вьюн посмотрел на него с уважением.

— Ты это сам придумал или кобыла подсказала?

Гридя не обиделся.

— Кобыла умная будет.

Постепенно в десятке стало меньше лишнего шума.

Не потому что люди стали солдатами. Нет. Вьюн всё равно болтал. Рябой язвил. Гридя мечтал о кобыле. Малой старался выглядеть старше и от этого выглядел моложе. Косарь бил, когда считал нужным. Но теперь в их движениях появлялась привычка искать соседа. Проверять щит рядом. Не выскакивать одному. Не падать так, чтобы сломать весь ряд.

И ещё появилась неприятная вещь.

Когда кто-то не понимал, что делать, он всё чаще смотрел на меня.

Не сразу на Косаря.

Сначала на меня.

Я ловил эти взгляды и каждый раз переводил их туда, куда надо.

— Косарь сказал держать — держишь.

— Десятник велел назад — назад.

— Не на меня смотри. На ряд.

Косарь это видел.

И молчал.

Пока.

Вечером после седьмого дня муштры он остановил меня у пустого сарая. Остальные уже ушли к казарме. Вьюн тащил Гридю за рукав, доказывая ему, что человек, который хочет купить кобылу, обязан хотя бы раз проиграть деньги в кости, чтобы понять цену серебра. Гридя сопротивлялся с достоинством.

Косарь дождался, пока они отойдут.

— Ты тянешь их к себе.

— Я не зову.

— От этого хуже. Если бы звал, я бы по зубам дал, и всем понятно. А так ты делаешь дело. Полезное. Правильное. И они сами начинают смотреть.

— Десятник ты.

— Пока они это помнят — да.

Он стоял близко. Не угрожающе, но и не мирно. Косарь редко говорил о том, что чувствует. Сейчас говорил не о чувствах. О строе.

— В бою человек смотрит туда, где ждёт приказа, — сказал он. — Если половина ждёт от меня, половина от тебя, ряд ломается. Не потому что ты плохой. Потому что голосов два.

— Я не собираюсь тебя подсиживать.

— Верю.

Я удивился.

Он заметил.

— Думаешь, я совсем дурной? Если бы собирался, делал бы иначе. Ты наоборот толкаешь их ко мне. Только это не всегда работает.

— Тогда скажи сотнику, чтобы дал мне новый десяток.

Косарь прищурился.

— Вот как?

— Зелёных. Самых тупых. Тех, кого не жалко, если я ошибусь. Ты перестанешь терять голос в споре со мной. Я перестану мешать тебе в твоём десятке.

— И станешь десятником?

— Нет. Стану тем, кому дали десяток, потому что другого места не нашли.

— Красиво врёшь.

— Плохо. Я не хочу десяток.

— Почему?

Я посмотрел в сторону казармы.

Там Вьюн всё-таки втолкнул Гридю внутрь, а тот на пороге обернулся и проверил, не потерял ли кошель. Малой ругался с Борзом из-за места на лавке. Рябой шёл последним, спокойно, будто уже знал, кто ночью захрапит первым.

— Потому что десяток — это свои, — сказал я.

Косарь долго молчал.

Потом кивнул.

— Вот теперь не врёшь.

Он развернулся и пошёл к казарме.

— Я подумаю.

— О чём?

— О том, как убедить сотника дать тебе людей и не пожалеть об этом раньше первого боя.

Я остался у сарая один.

Леонтий вышел из темноты.

— Ты сам попросил то, чего боишься.

— Да.

— Почему?

Я тронул грудь там, где под рубахой сидела метка.

После пяти ночных смертей и дней муштры она уже не казалась полной. Сила была. Но меньше, чем хотелось. Мера уходила в тело, в боль, в удержанные движения, в то, что я всё время не делал, хотя мог.

А впереди будут бои.

Мертвецы. Волхвы. Засады. Люди, которые смотрят на меня раньше, чем на своего десятника.

Если снова придётся спасать своих, платить будет нечем.

— Потому что потом будет поздно, — сказал я.

Леонтий смотрел на меня спокойно. Слишком спокойно.

— Что ты задумал?

Я не ответил.

Ответ уже был.

Нужно не ждать, пока смерть придёт за своими. Нужно заранее иметь чем выкупить лишний миг.

Если мера пустая, Гридя умрёт. Вьюн умрёт. Косарь умрёт. Кто-нибудь обязательно не успеет поднять щит, шагнуть в сторону, пригнуться под стрелой.

Если мера полная, я смогу вернуть один удар сердца.

Может быть, два.

Значит, в следующих боях я должен идти туда, где умирают чаще.

В первые ряды.

После той ночи Вьюн почти бросил пить.

Не навсегда, конечно. Чудес не бывает, а если и бывают, то обычно за них потом снимают кожу. Но первые дни он держался. Сидел в пивной, смотрел на кружку так, будто там не пиво, а чужой кошель за решёткой, и потом с тяжёлым вздохом отодвигал её Гриде.

— На кобылу, — говорил он.

Гридя связь между пивом и будущей кобылой понимал плохо. Зато понимал, что добро пропадать не должно. Поэтому пил. Аккуратно. С уважением к чужому подвигу.

Косарь это заметил.

Косарь вообще замечал слишком много. Как Вьюн теперь садится боком, чтобы видеть и дверь, и меня. Как я в мойне поворачиваюсь грудью к стене. Как люди после занятий всё чаще смотрят на меня, когда не понимают, что делать. Не на него, официального десятника, а на меня — непонятно кого с сулицей, плохой стрельбой из лука и дурной привычкой выживать там, где нормальный человек обязан лечь и перестать портить начальству настроение.

Но Косарь не спрашивал.

Умный десятник не спрашивает сразу. Он складывает в голову. Потом достаёт, когда вопрос можно использовать как дубину.

Муштра после отдыха пошла веселее.

В смысле — хуже.

Длинные копья, щиты, ряд, шаг, ещё шаг, назад, снова вперёд. Не выворачивать древко соседу в ухо. Не пятиться одному. Не открывать дыру между щитами. Не лезть с ножом, когда тебе велели стоять. Не падать под ноги своим. Не делать умное лицо, когда тупишь ногами.

Последнее особенно плохо давалось Малому. У него лицо умнело каждый раз, когда тело делало глупость.

Косарь сначала правил сам. Рукой, сапогом, древком, коротким словом. Потом стал кивать мне.

— Нечай. Вправь.

Вот так я и получил должность. Без жалованья, без звания, без торжественного объявления. Очень по-нашему: работы прибавили, власти не дали, спасибо сказать забыли. Зато полезно.

Гридя путал стороны, когда уставал. Я подходил, ставил ему плечо, разворачивал стопу.