Он ждал голос.

Косарь как раз повернул голову, чтобы рявкнуть Рябому на край.

Щёлкнуло.

Даже свиста почти не было. Слишком близко.

Стрела вошла ему под скулу, пробила щёку, разорвала рот. Зубы щёлкнули, кровь брызнула сразу, густо, с белыми осколками. Косарь не упал мгновенно. Вот что хуже. Он сделал ещё полшага, будто хотел договорить, схватился рукой за древко стрелы и только потом осел на колено.

Глаза у него были злые.

Не испуганные.

Злые.

Как будто стрела нарушила дисциплину.

Я потянул меру.

Сразу.

Без мысли. Без выбора.

Вернуть.

На один вдох. На поворот головы. На тот миг, когда Косарь ещё только открывает рот, а стрелец под крышей ещё не отпустил тетиву.

И ничего не случилось.

Не боль.

Не рывок.

Не привычный удар, после которого тебя выворачивает наизнанку и бросает обратно, как тряпку.

Ничего.

Я словно обеими руками ударил по гладкой стене. Время было рядом. Вот оно, только что прошло, ещё тёплое, ещё с кровью на зубах, ещё с Косарём на ногах. Но края у него не было. Не за что ухватиться.

Метка молчала.

Волхв у овина поднял бляху выше.

Я понял.

Поздно. Как обычно. Умные мысли часто приходят тогда, когда можно разве что записать их кровью на снегу.

Косарь завалился на бок.

Десяток качнулся.

Не развалился. Не надо делать из людей солому. Эти два месяца мы не зря гнали их до рвоты и обратно. Но ряд качнулся. И этого хватало.

Малой попятился на полшага.

Гридя повернулся к Косарю и открыл щель.

Вьюн сорвался было к десятнику.

Один из новых кинулся помочь и бросил своё место.

Рябой увидел меня.

Не спросил. Просто увидел.

Полсекунды.

В бою полсекунды — это много. За полсекунды человек успевает стать трупом, а потом ещё помешать живым спотыкаться.

Я ударил Малого древком по спине так, что он всхлипнул и вернулся в ряд.

— Щиты сомкнули, сукины дети! — заорал я.

Голос вышел не мой. Ну, то есть мой, но такой, каким обычно кричат люди, готовые потом лично доказать каждое слово.

— Косарь живой, пока вы стоите! Побежите — я вас сам потом соберу по кускам!

Гридю я схватил за ремень и рванул назад в строй.

— На шею ему потом посмотришь! Щит держи!

Он моргнул. Вспомнил руки. Закрыл щель.

Вьюну я рявкнул:

— Под щиты! Кто за край лезет — режь кисти! Не к Косарю!

— Но он...

— Выполняй!

Вьюн выполнил.

Вот это и есть страшная вещь в командовании. Ты орёшь — и люди делают. Даже если внутри у них всё против. Даже если им страшно. Даже если они правы, а ты просто громче.

Рябому:

— Левый край твой!

— Сам вижу.

— Тогда держи молча!

Он оскалился, но встал.

Двоим из задних я ткнул на Косаря:

— Вытащить! Двое! Не вся свадьба!

Один замешкался. Рыжий из новых, с глазами телёнка перед бойней. Очень плохие глаза для боя.

Я шагнул к нему.

— Не понял?

Он понял.

Вдвоём они подхватили Косаря под плечи и потащили назад, за угол сарая, где стрела с сеновала уже не достанет. Косарь хрипел и пытался их ударить. Хороший десятник. Даже с дырой в лице сохранял воспитательную работу.

Враг почувствовал слабость.

Конечно почувствовал. Для этого большого ума не надо. Когда ряд на миг останавливается, когда один голос пропадает, когда люди смотрят не туда — дави. Очень простая наука. Её даже местные падальщики понимали, если доживали до третьего боя.

Морановичи пошли вперёд.

Сухой волхв за ними орал уже не людям, а самому страху:

— Закрыты! Закрыты! Их знаки пусты!

Видимая часть всё ещё была театром.

Но настоящая часть держала меня за горло.

Метка молчала.

Леший скулил за пнём.

Очень хотелось убить волхва. Не потом. Не когда-нибудь. Сейчас. Прямо сейчас пройти через двор, через щиты, через морановичей, через дым, сорвать эту железку и засунуть ему в рот так глубоко, чтобы он больше никого не закрывал.

Но у меня был ряд.

Вот подлость должности: как только у тебя появляются люди, ты уже не можешь делать самое разумное для себя. Ты обязан делать то, что не даст им умереть в следующие десять ударов сердца.

— Стоим! — крикнул я. — Не гоним! Коротко бей! Кто щит хватает — пальцы!

Один из местных прыгнул на Гридю, вцепился в верх щита обеими руками и повис, пытаясь завалить. Гридя зашатался. Ломоть ударил по рукам, но не попал. Вьюн скользнул низом и резанул по пальцам. Человек взвизгнул, отпустил, получил копьём в живот.

— Вот так! — крикнул я. — Ещё одного!

Вьюн выругался, но полез снова.

Рябой на краю встретил морановича с топором. Не стал рубиться широко. Упер щит, принял удар, шагнул внутрь и коротко ударил мечом под руку. Тот осел. Рябой даже не посмотрел, добили ли его. Смотрел уже на следующего.

Малой держал.

Плохо, но держал.

Гридя держал.

Хорошо, гад. Упрямо. С кровью на щеке, с белыми губами, но держал.

Мы не пошли вперёд сразу.

Это было бы красиво и глупо. Красота в бою часто заканчивается тем, что твой труп потом некому похвалить. Мы держали проход, пока справа Берест выдавливал врагов от колодца, а из сада второй десяток давил местных к плетню. Конные уже закрывали лесную дорогу. Я слышал их рога и крики, но не видел. И не надо было видеть. Надо было держать свои три шага грязи.

Потом морановичи дрогнули.

Не от нас одних. От того, что бой вокруг них перестал складываться. Справа их прижали. Слева из сада ударили наши. У леса закричали — значит, конные перехватили отход. Падальщики начали понимать, что “Морана закрыла” — это хорошо звучит, пока тебе не отрезали дорогу к лесу.

Волхв понял раньше остальных.

Умный, сухая сволочь.

Он не стал ждать, пока его красиво окружат. Двое морановичей заслонили его щитами, третий рубанул жерди у загона, открывая узкий лаз к овражку. Волхв пригнулся и пошёл туда. Не побежал. Пошёл быстро, но без паники, прижимая бляху к груди.

Я увидел.

И понял, что не могу.

Если брошу ряд — проход развалится. Если проход развалится — погибнут те, кто стоит рядом. Если побегу за волхвом — стану не умным охотником, а тем самым дурнем, которого сам же всю зиму учил не лезть из строя.

Десятник, мать его.

Очень полезная должность. Особенно когда надо отпустить врага, которого хочется убить больше всех.

— Рябой! — крикнул я. — Край не отпускать!

— Вижу!

Волхв ушёл в овражек.

Двое его прикрывающих легли под ударами наших и конных. Третий исчез за кустами вместе с ним. Леший за пнём дёрнулся, будто хотел подняться, но тут же снова сжался. Амулет всё ещё держал. Лес, значит, был слепой. А старик — стариком.

Бой кончился не сразу.

Бои вообще редко кончаются в тот миг, когда всё уже решено. Ещё бегут те, кто не понял. Ещё кричат раненые. Ещё кто-то пытается ударить из-под трупа. Ещё кто-то из своих, разгорячённый, лезет туда, где уже не надо, и его приходится останавливать почти так же грубо, как врага.

Берест работал.

Орал, ставил людей, запрещал гнаться без команды, отправлял двоих к сараю, троих к связанным, одного к саням за лекарем. Прочие десятки тоже не изображали фон для моего великого становления. Они чистили дворы, вязали пленных, закрывали лесную дорогу, выводили раненых.

Потери были.

Но не резня.

У одного из наших стрела торчала из плеча. Двоих порезали при зачистке сарая. Один конный потерял коня: тот сломал ногу у корня и его добили, пока он ещё кричал. У десятка из сада убили бойца — не потому что они тупые, а потому что стрела из щели под крышей не спрашивает, сколько ты тренировался. Ещё несколько легкораненых. Косарь — хуже всех.

Врагов положили больше.

Не потому что мы великие. Потому что место выбрали не они одни. Берест не полез туда, куда его хотели затянуть целиком. Десятки не рассыпались. Конные закрыли дорогу. А рыхлая шайка, даже с морановичами и волхвом, плохо переживает тот момент, когда ей не дают бежать туда, куда она заранее собиралась.