На краю деревни стоял Молчан. Не махал, не звал, не кланялся. Просто смотрел мне вслед. Я оглянулся один раз и встретил его взгляд. Он знал. Я был на все сто уверен, что он знал, кто я такой.

Может, не всё. Может, не имя, не срок, не путь к Горыне. Но княжичье лицо, знак Числобога, слухи о мёртвом Святославе и трое лишних, ушедших за мной, сложились у него достаточно ясно.

— Слух пойдёт, — сказал Леонтий.

— Знаю.

— Слухи умеют быстрее саней бегать.

— Знаю.

За спиной скрипнула упряжь. Нечай тихо уговаривал Крепушу не бояться старой гнедой Золотуши. Буряй спорил с Жданом, можно ли хвастаться медведем, если медведь чуть не содрал с тебя половину бока и один раз уже убил насмерть.

Над нами кружили два огромных ворона. Ну вот откуда они? И чего прицепились?

Полозья шли по укатанному снегу с ровным сухим скрипом. Лошади тянули охотно, мороз прихватил наст так, что он не проваливался под копытами. После лесов, оврагов и сугробов первой дороги это казалось почти чудом: сидишь — и мир сам отъезжает назад.

Нечай шёл рядом со своей лошадью и каждые несколько минут поправлял то ремень, то постромку, то край попоны. Лошадь терпела. Иногда косила на него тёмным глазом, фыркала ему в шапку, и Нечай начинал шептать ей что-то вполголоса: то ругался, то хвалил.

— Опять лапаешь, — сказал Буряй с саней. — Она ж не девка, чтоб её каждые десять шагов оглаживать.

Нечай даже не повернулся.

— Девки – дуры. А Крепуша – умница.

Ждан сидел на задке саней, вытянув ноги. Иногда он лениво трогал медвежий клык на шнурке, будто проверял, на месте ли тот. После того как Нечай раздал нам медвежьи зубы, Ждан объявил, что будет носить свой только до первой красивой девки, чтобы та спросила, откуда такой геройский знак, а потом ей и подарит за поцелуйчик. Но мам все время кго трогал и улыбался.

Буряй свой клык сперва носил поверх рубахи, будто для смеха. Потом бережно убрал под одежду. Я видел, как он поправил шнурок так, чтобы зуб лёг ниже раны и не бил по боку. Она уже не кровила, под повязкой и стянулась тёмной коркой. Нечаева мазь сняла жар и, похоже, не дала краям разойтись. Но стоило Буряю резко повернуться или спрыгнуть с саней, лицо у него на миг становилось злым и белым.

Он тут же находил, на кого злиться. На дорогу, на лошадей, на Нечая, на Жданов язык, на снег, на богов. На всё, кроме собственного бока. Нечай это видел, лез к повязке, чем еще сильнее бесил Буряя.

— Не тронь, — буркнул Буряй, когда мальчишка снова потянулся к его тулупу.

— Дай посмотрю. И намазать снова нужно.

— Отстань, все уже зажило.

— Нет

— Что нет? Ты, малой, совсем страх потерял?

— Да я же помочь тебе хочу!!! Чего ты как маленький?

— Я тебе сейчас сам помогу! Вон тем поленом!

— Ой, да ты его нормально не кинешь сейчас. Даже не замахнешься! Бок не даст!

— Ах, ты… - Буряй перегнулся и полез в сани пытаясь дотянуться до березового полешка, но зашипел сквозь зубы и злобно поглядел на мальчишку.

Ждан лениво поднял руку.

— Не бей лекаря! Помрёшь молодым, а я когда в деревню вернусь всем скажу: “Сам виноват, лекаря бил”.

— Да ты вечно всякую ерунду несешь.

— Вот почему ерунду? Сейчас я разве соврал или придумал чего? Сказал только то, что вижу, и к чему это может привести.

Буряй фыркнул и тут же схватился за бок. Нечай победно ткнул пальцем:

— Вот!

— Что “вот”?

— Болит! Я же говорю! Давай мазь нанесем и тряпки сменим!

— У тебя самого сейчас заболит! Сейчас вот плюну на все, догоню и надеру уши!

— Не догонишь. У тебя бок болит. Ты и пяти шагов не пробежишь.

— Малой, ты или очень смелый, или ну очень тупой, - сказал Ждан. – Так этого толстомяса даже я доводить опасаюсь.

- Буряй, ты и правда ведешь себя, как баба на сносях, - сказал я. - Кому и чего ты хочешь доказать? То, что ты храбрый и сильный мы и так уже знаем. А представь, если сейчас враги? Волки, например. А ты рогатину даже поднять не можешь! Короче так, всем слушать мою команду! Сани стой раз-два. Короткий привал. Всем оправиться, привести себя в порядок, оказать помощь больным и раненым, подтянуть подпругу или как оно там у этих волосатых мопедов называется…

- У кого? – спросил Ждан.

- Не важно. Мопед, это зверь такой, здесь не водится. Чемто на лошадь похож, только у него шерсти нет… Так, все! Буряй, хватит на меня глазами сверкать! Ложись в сани и оголяй пузо!

Буряй злобно что-то бурча себе под нос, подчинился, распахнул тулуп и задрал рубаху. Из-под нее свесился клык. Я тронул свой клык под рубахой. Самый большой. Тёплый уже не от Нечаевых ладоней, а от моего тела. Он висел рядом со знаком Числобога. Силы в нём никакой не было, ни света, ни холода, ни шёпота какого-нибудь. Просто звериный зуб. Но почему-то я чувствовал его почти так же ясно, как метку.

— Ладно, — сказал я. – Пока стоим, рассказывайте дльше.

— Опять началось, - Ждан закатил глаза. — Дядька снова будет спрашивать, кто кому брат, где чья граница и почему Буряй не знает ничего дальше соседней улицы.

Буряй покосился на него.

— Я знаю.

— Да? Ну скажи, кто сейчас в Сновске сидит князем? Буряй помолчал.

— Ээээ… Сновский князь, - заявил Буряй.

— Сильно, - хихикнул Ждан. – И не поспоришь.

— А ты сам скажи!

— А я и не хвастал.

— Вот и заткнись тогда.

— Не могу. Я за правду стою, и если кто-то хвастается, обязан его на чистую воду вывести!

— Про княжества говорите, — напомнил я. – Хватит здесь базар устраивать.

Ждан вздохнул так, будто я заставил его тащить сани вместо лошадей.

— Княжества большие. Деревни маленькие. Их очень много, прямо сразу могу больше десяти назвать, и нашу еще.

— Мне нужны не просто названия. Мне нужно понимать, что нас на дороге к Мерову ждет.

— Дорога к Мерову не одна, — сказал Буряй неожиданно серьёзнее. — Есть прямая, а есть где не грабят. Ты какую хочешь?

— Начните с той, что знаете.

Парни повздыхали и признались, что в самом Мерове никогда не бывали. С деревнями оказалось чуть лучше. Еще лучше с географией вокруг их собственной деревни под названием Крайние Соловьи.

Парни знали, где через две версты будет овраг, где за оврагом старый брод, где справа хутор с дурной собакой, где дальше деревня, в которой парни дерутся стенка на стенку и любят ставить на гоп-стоп одиноких лохов. Ждан мог назвать, где на ярмарке в прошлую осень его обвесили мёдом, а потом выгнали за то, что он начал громко считать чужие мерные камни. Буряй знал, в какой деревне кузнец пьёт, но железо делает честно, и где староста берёт за постой втридорога. Нечай знал, где у кого лошади, где кобыла жеребится к весне, где у одного мужика рыжий мерин кусает за плечо, если подходить слева.

Про девок они знали особенно много. Ждан говорил охотно, Буряй поправлял, Нечай краснел и делал вид, что слушает только про лошадей. Они знали, где девушки ходят к реке не по воду, а просто, чтобы их заметили. Где сваты из соседней деревни прошлой весной получили невесту, а вместе с ней и драку на три двора. Где пацаны ходят биться не потому, что ненавидят друг друга, а потому что потом на празднике легче подходить к тем девкам, кто видел, как ты держишь удар и сам раздаешь тумаков.

Но стоило отвести разговор дальше пятидесяти вёрст, мир разваливался.

Сварск — ярмарка. Родоп — тоже ярмарка, только дальше и дорога хуже. Меров — княжий город, где люди богаче, стены выше, а неприятностей больше. Остальное — слухи, имена, чужие песни, ругань и обрывки всякой чуши.

В памяти Святослава, рваной и мутной, и то было больше. Там всплывали огромные ворота, лица за столом, запах воска в княжьей палате, чей-то смех, чей-то перстень с чёрным камнем. Всплывали имена, но не всегда долго держались в голове. Знал ближайшие к Мерову города – Велесе, Ростов, Морановск, Сварск.

Но память Святослава была как вода в горсти. Сожмёшь — вытечет. И это меня сильно бесило.