— Крайние Соловьи на чьей земле? — спросил я.

Буряй усмехнулся.

— На нашей.

— А дань кому платите?

— Сейчас сварожичам, — сказал Ждан. — А раньше всяко бывало.

— Родимичи тоже ходили, — добавил Буряй. — Родоп дальше, но руки у них длинные.

Ждан подвинулся на санях, чтобы не цеплять ногой мешок.

— Старики говорили: с утра сварожичи пришли, к вечеру родимичи. Одни взяли овёс, другие спросили, где овёс. Мужики руками разводят, а им за это по морде. Очень было обидно.

— А потом?

— Потом князья где-то попили, поругались, помирились, может, детей поженили, может, земли перемерили. Кто их знает. До нас только и дошло: платить так-то, не ходить туда-то, чужим ничего не отдавать.

— И совсем скучно стало, - вздохнул Буряй.

— Скучно? – я не совсем понял его заявление.

Он понял, что сказал что-то не то, и насупился.

— А что? Не приходят почти… А кто приходит – с теми драться нельзя – хозяева…

— Не приходят драться, - стал загибать пальцы Ждан. - Не жгут. Скот не гонят. Мужиков зря не мнут. Девок не валяют. Скука.

— А вы сами ходите драться, да?

— Так надо же жить, а не только пахать с утра до вечера, — буркнул Буряй. — А если долго тихо, парни киснут. И вон, в таких как наш Ждун превращаются.

Нечай, не оборачиваясь от лошади, пробормотал:

— Потом девки говорят, что в соседней деревне смелые, а у нас одни печные тараканы.

Буряй фыркнул.

- Думали, когда тебя вдруг все искать начали, снова что-то интересное начнется. Не началось. Ну, пока ты не пришел и про схрон не рассказал.

Я не сразу нашёл, что ответить. Для них мир был не порядком и смыслом. Мир был временной передышкой. И эту передышку они называли скукой. Интересно, это мировоззрение всей деревни, или только этих двоих?

Дальше дорога пошла между низкими елями. Сани чуть замедлились, полозья задели край старой колеи. Нечай вывел свою лошадь ровнее, погладил её по шее и гордо посмотрел на меня, будто только что спас обоз от пропасти.

— А кто меня искал? — сказал я.

— Люди на очень красивых конях. И не один раз заезжали, раза три. И всегда разные.

— А кто именно? Велесовичи, морановичи, меровичи?

— А кто ж мне скажет? – пожал плечами Ждан. - С Молчаном они говорили, а он тихушник еще тот… Знаки у них были, но я тогда не лез близко. Я же не совсем дурной.

— Что спрашивали? И с чего ты взял, что именно меня искали?

— Так староста потом нам всем тебя описал. Лицо описывали... ну, вроде твоего. Лет двадцати, сказали парень. И на груди – печать Чилобога, спираль в три оборота с четырьмя засечками. Спрашивали про всех чужих, кто за последнюю неделю проходил. Ещё мальчишку поминали.

Нечай резко обернулся.

— Какого?

— Да не тебя. Успокойся. Мальчишка при нём, мог быть сказали. Так, прицепом спрашивали. На мальчишку им плевать, именно тебя искали.

— Вели себя как? — спросил я. – Обидели кого?

— Нет. Ни кур не взяли, ни морд не набили. Даже на девок не лезли. Прошли, поспрашивали, посмотрели. Староста сказал — не видали. Они ещё раз посмотрели. И уехали. Даже старосте рожу не пощупали, а это у таких как они всегда первое дело.

— Я же говорю – скукотища, - зевнул Буряй.

Я представил этих людей: красивые кони, тёплые плащи, спокойные вопросы. Не грабёж и не пьяная удаль. У них было дело и дисциплина. Они приезжали не за добычей, а конкретно за мной.

Леонтий сидел на краю саней, невидимый для тех, кто мог встретиться нам по дороге. После промоины и пещеры мои спутники уже привыкли оглядываться туда, где его вроде бы не было. Сейчас он смотрел вперёд.

— Не обязательно Борята и его люди, — сказал он тихо.

— Не обязательно. Но лучше бы они.

— Почему?

— Потому что тогда нам не только от Боряты нужно прятаться, а и еще от кого-то.

После полудня дорога вышла к полю, за которым темнела деревня. Мы не стали туда сворачивать, только дали лошадям постоять у низкого кустарника, где ветер сдувал снег и торчала сухая трава. Нечай достал из мешка овёс и распределил его так важно, будто кормил княжескую конюшню.

Пока лошади жевали, Буряй неожиданно вспомнил еще кое-кого.

— Ещё калики были.

— Точно! – вскинулся Ждан. - Вот после них у нас неделю все прямо такие умные ходили. Даже тётка Матрёна, которая прошлой весной козу за внука приняла и за стол сажала, рассуждала, кто теперь Меров возьмёт.

— Калики? — спросил я. – Новости и песни принесли?

— Ну, да, — сказал Ждан. — Меров без князя, род княжий вырезан. Кто остался — того ищут. А еще бродят де где-то штук пять поддельных княжичей с поддельными знаками, что они сами себе нарисовали.

Буряй мрачно добавил:

— А настоящий княжич утонул.

Ждан посмотрел на меня и договорил осторожнее:

— И болтали, будто бежал он в бабьем сарафане и даже кокошнике. Ну, калики. Им чем грязней новость, тем больше каши дают.

— Наши смеялись, - сказал Буряй. – Да и я тоже… Потом старуха одна сказала, что над мёртвым княжичем смеяться — плохая примета. Перестали.

— Про Числобога тоже болтали, - продолжал Ждан. - Будто капища его пустые. Волхвы просто пропали. Одни говорят — их порезали. Другие — сами ушли. Третьи — бог лично к себе забрал, всех поголовно.

— Калики много мелют, - сказал Буряй. - За еду.

Поняяятно, подумал я. Значит, Святослав утонул. Святослав бежал в женских юбках. Святослав не спас капища. Святослав умер трусом, а кто говорит, что нет – врет. И еще куча самозванцев бегает и народ смущает, ну да.

Эта ложь уже пошла по деревням быстрее меня. Его повторяли у печей, у колодцев, на постоях, на ярмарках. Смеялись, плевали, спорили. Каждая чужая глотка брала кусок этой лжи и несла дальше. Я не был Святославом, они говорили про меня. Настоящая информационная война в условиях отсутствия средств массовой информации.

— Дядь? — тихо сказал Нечай.

— Что?

Он помялся, глядя не на меня, а на лошадиную гриву.

— Ты... ну... не похож ты на бабу.

- И кокошника у него нету! – заржал Ждан зажал рот рукой. Буряй отвернулся и закашлялся. Нечай вспыхнул.

— Я не так сказал!

— Нормально ты все сказал, — хохотнул и я. – Я понял. Спасибо.

— Я хотел... ну... если будут говорить, я скажу, что врут. Вот.

- Лучше не нужно, - посоветовал я. – Просто делай вид, что не понимаешь о ком они говорят. То, что я – это настоящий я – большой секрет. Понял?

Нечай серьезно кивнул и глубоко задумался.

К вечеру мы прошли почти полсотни вёрст. Погода была отличная, наст укатан и две кобылы несли сани легко и быстро. Но под вечер устали. Лошади уже не шли прежним ходом. Нечай ругался на каждую кочку, будто дорога нарочно пыталась испортить ему сбрую. Буряй почти не говорил и держал руку у бока, но после обновления перевязки уже не морщился на каждой кочке. Ждан впервые за день замолчал так надолго, что Буряй спросил, не заболел ли он.

В первом пути я шёл лесом, обходами, через снег и бурелом. Двадцать вёрст в день тогда казались удачей. Почти три недели ушло на дорогу, которая теперь, по-хорошему, могла занять дней пять-шесть.

Деревня, к которой мы подъехали уже в сумерках, встретила нас собачьим лаем и закрытыми воротами. Не большая: два десятка дворов, бани у овражка, крыши под снегом, дым над трубами. Люди выглядывали из-за плетней, но близко не подходили.

Крестьянин, открывший нам после долгого лая, смотрел не на монеты, а на мои руки и лицо. Я прямо чувствовал, как его взгляд пытается забраться мне под одежду.

— В избу не пущу, — сказал он сразу.

— Баня есть?

— Есть.

— Нам подойдет. За гривну пустишь?

Он сказал что хочет две, а за то чтобы обиходить кобыл, потребовал еще одну.

Ждан открыл рот. Буряй толкнул его локтем. Я молча отсчитал медяки, набрал ими три гривны и сунул жадине. Это была почти половина всех моих денег. Оставалось еще три гривны серебром и полторы медью.

Крестьянин взял, внимательно пересчитал и посмотрел на меня уже с меньшей неприязнью.