— Не забудь мою долю!

— У тебя нет доли! — донеслось из темноты.

— Тогда не забудь украсть!

Мы пошли пешком.

Мать вела. Сначала вдоль старой стены, потом через заросший овраг. В одном месте она долго искала камень с вырезанным знаком, пока сестра не нашла его под снегом. За камнем обнаружилась узкая щель. Пришлось отодвинуть гнилые доски и спуститься в низкий проход.

Внутри пахло землёй и сыростью. Леший шёл первым, ощупывая стены. Мать — за ним, потом сестра, я замыкал.

Проход оказался тесным. Несколько раз приходилось пригибаться, один раз ползти на коленях под обвалившейся балкой. Света не было. Мы двигались на ощупь, держась друг за друга.

В темноте мы услышали глухие, размеренные шаги.

В темноте мы услышали глухие, размеренные шаги.

Я остановился так резко, что Радослава налетела мне на спину. Мать удержала её за плечо и оттянула назад. За поворотом подземного хода дрогнул слабый свет. Не один огонь — несколько. По стенам поползли длинные тени, а вслед за шагами послышались голоса.

Много голосов.

Я вытащил нож и заслонил проход. Разойтись здесь двоим было трудно, троим — невозможно. Первым показался старик в рваной шубе, перехваченной верёвкой. В одной руке он держал лучину, в другой — короткую дубинку. За ним шёл одноглазый мужик с ножом, дальше — женщина с обожжённым лицом, босой мальчишка, седой калека на деревянном костыле. Проход за ними был забит людьми. Десятки лиц, оборванные одежды, палки, ножи, обломки железа. Кто-то выглядывал из-за чужих плеч, кто-то требовал пропустить его вперёд, кто-то уже кричал, что чужие пришли грабить.

Их было не меньше сорока.

Я прикинул расстояние до первого, потом до одноглазого. Старика можно свалить одним ударом. Одноглазый успеет ткнуть ножом, если не перехватить руку. Дальше проход сужался, и толпа сама станет мешать тем, кто полезет вперёд. Если быстро завалить телами первые шагов пять, мать с Радой успеют отступить.

Леший положил ладонь мне на запястье.

— Нож убери.

— Отойди.

— Убери, говорю. Они меня знают.

Старик с лучиной всмотрелся в нас, оскалил редкие зубы и вдруг заорал:

— Лешак!

Толпа загудела.

— Вернулся!

— Должок принёс?

— Сапог мой где?

— Это не он сапог взял!

— Он!

Леший расплылся в улыбке и вышел вперёд, будто встречал не вооружённую толпу в подземелье, а соседей у колодца.

— Сапог твой сам ушёл, — сообщил он старику. — Я его удержать пытался, а он кусаться начал.

— Какой сапог кусается?

— Твой. Оттого и сбежал. Характер плохой.

Кто-то засмеялся. Одноглазый всё ещё смотрел на меня, но нож опустил.

— Ты знал об этом месте? — спросил я.

— Знал.

— И молчал?

— Ты не спрашивал, где спят люди, которых выгнали из всех остальных мест.

Он обернулся к матери и поклонился так низко, что едва не ткнулся лбом в землю.

— Не думал только, что ты поведёшь нас сюда.

Мать смотрела на людей за его спиной.

— Ход должен был выводить в город.

— Должен был, — согласился Леший. — А потом потолок решил лечь на пол. Шагов через пятьдесят всё завалено. Дальше камни, земля и один покойник, который всем мешает, но переселяться не хочет.

— Когда это случилось?

— Обвал давно. Покойник позже.

Толпа снова зашумела. Одни требовали узнать, кто мы такие, другие спорили, сколько нас пришло. Женщина с обожжённым лицом уверяла, что видела четверых мужчин. Босой мальчишка клялся, что женщин было три. Леший, не поворачиваясь, сунул руку за пазуху, вытащил кусок сала и бросил его старику с лучиной.

— Держи.

— За что?

— За молчание.

— А о чём молчать?

— Вот и хорошо.

Он посмотрел на меня.

— Уводи их.

— А ты?

— Останусь.

— Их полсотни.

— Потому и останусь. Если уйду с вами, они начнут думать. А когда такие люди начинают думать все вместе, обязательно находится один, который идёт продавать то, что придумал.

— Что ты им скажешь?

— Каждому разное. Тогда, если кто проговорится, остальные сами его побьют за враньё.

Одноглазый протолкнулся ближе.

— Это кто с тобой?

Леший ткнул пальцем в меня.

— Он? Мельник.

— Какой мельник?

— Плохой. Муку потерял, теперь ходит ищет.

— А женщины?

— Какие женщины?

Одноглазый моргнул.

Леший повернулся к обожжённой:

— Ты ведь видела, что он один пришёл?

— Четверо их было.

— Вот. Уже не трое. К утру станет семеро, а к вечеру тут княжеская дружина пройдёт с боевыми слонами.

— Какими ещё слонами? — спросил старик.

— Не видел слонов?

— Нет.

— Значит, хорошо спрятались.

Толпа засмеялась. Леший выхватил у старика лучину, поднял над головой и заорал, что принёс весть о пропавшем сапоге. Несколько человек сразу начали спорить, чей сапог пропал и кто видел его последним.

Он не умел стирать память. Он умел утопить правду в таком количестве громкой чепухи, что к утру никто уже не отличит увиденное от услышанного.

Я убрал нож.

— Найдёшь нас?

— Если вы сами себя раньше не потеряете.

— Леший.

Он на мгновение перестал кривляться.

— Идите. Здесь я нужнее.

Яромила взяла Раду за руку. Мы развернулись и пошли обратно, а позади уже гремела новая ссора: Леший утверждал, что обвал случился сегодня утром, старик клялся, что живёт возле него третью зиму, а кто-то требовал немедленно искать слонов.

Снаружи ночь показалась светлой. После подземелья даже затянутое облаками небо казалось огромным, а холодный воздух обжёг лёгкие.

Мать остановилась возле входа и оглянулась на чёрную щель.

— Когда я была девочкой, ходом пользовались. Отец показывал его мне и Добронеге. Сказал, что княжеский дом должен иметь больше выходов, чем знают его враги.

— Враги тоже не стоят на месте.

— Я не знала об обвале.

Она сказала это без оправданий, но я услышал в голосе вину. За ход, за плен, за то, что не узнала меня сразу. За всё, что не зависело от неё.

— Через ворота всё равно нельзя, — сказал я. — Пойдём по Меринке.

Рада посмотрела на меня снизу вверх.

— По реке?

— По льду.

— Он тонкий?

— Скоро узнаем.

— А если провалимся?

— Тогда узнаем ещё и насколько холодная вода.

Мать недовольно посмотрела на меня.

— Не пугай её, Святослав.

— Я не боюсь, — сразу сказала Рада.

— Конечно. Поэтому будешь делать всё, что скажу. Ступать рядом с моими следами, не бежать и не прыгать.

— Я не прыгаю.

— Начнёшь — понесу.

Она насупилась и крепче взяла мать за руку.

До реки добрались быстро. Ночью берег выглядел иначе: чёрные кусты, снежные насыпи, редкие огни на городской стене. Меринка лежала внизу белой полосой. Возле берега снег был истоптан, но дальше поверхность казалась ровной.

Я спустился первым, проверил лёд сапогом и вышел на реку. Под снегом ничего не хрустнуло. Сделал ещё шаг, потом ещё.

— За мной.

Яромила повела Раду. Та старалась наступать точно в оставленные следы, вытягивала ноги слишком далеко и дважды едва не упала. На третий раз я остановился.

— Короче шаг.

— Тогда я не попадаю.

— Не обязательно точно в пятку. Главное — рядом.

— Ты сказал след в след.

— Я передумал.

— Быстро.

— У меня талант.

Она фыркнула, но пошла удобнее.

На середине реки под ногами раздался сухой треск.

Не громкий. Оттого хуже.

Я замер. За спиной Рада судорожно вдохнула. Под снегом от моего сапога в сторону матери побежала тёмная линия.

— Не двигаться.

— Святослав... — начала Яромила.

— Стойте.

Лёд тихо потрескивал, словно кто-то царапал его снизу. Я медленно перенёс вес на другую ногу. Трещина не расширилась.

Если провалится Рада, мать прыгнет за ней. Если мать — девочка потянется следом. Вытащить обеих из ледяной воды я не успею. Знак мог вернуть время, но после усадьбы я ещё не знал, сколько чужих смертей лежит внутри и на что их хватит.