— Я сразу поняла по глазам. И ещё ты всегда левую бровь поднимаешь, когда думаешь, что кто-то говорит глупость. Сейчас тоже поднял. Мама, видела?

— Видела.

Я наконец оголил грудь и повернулся к свету.

Метка была на месте.

Мать подошла ближе.

Несколько мгновений просто смотрела. Потом коснулась пальцами кожи рядом, не самой отметины.

Лицо её изменилось сразу.

— Святослав.

Теперь в голосе не осталось сомнений.

Она шагнула ко мне и обняла так крепко, будто хотела вернуть все годы одним движением. Сестра бросилась следом, прижалась сбоку и сразу начала плакать, смеяться и говорить одновременно.

— Я же сказала. Я первая сказала. Мама не поверила, а я поверила.

Я обнял обеих.

Пока стоял с ними, успел забыть, что наполовину раздет, что во дворе ещё может идти бой и что один велесович исчез. На несколько мгновений осталось только это: мать, сестра и простое невозможное чувство, что я снова не один.

Потом сверху раздался крик.

Вьюн высунулся на лестнице.

— Закончили? Потому что у нас там всё закончилось, но не очень хорошо.

Я быстро оделся. Сначала рубаха, потом поддоспешник, кольчуга. Сестра пыталась помочь и только мешала, цепляя кольца пальцами.

— Не трогай, порежешься.

— Я осторожно.

— Вот именно это обычно говорят перед тем, как порежутся.

— Я уже взрослая.

— Тебе десять.

— Почти одиннадцать.

Мать молча забрала у неё край кольчуги и помогла натянуть. Когда я снова затянул пояс, мы поднялись во двор.

Последних двух охранников добили.

Живыми из нанятых остались Вьюн и трое. Один держался за рассечённое плечо, второй хромал, третий был мужиком с изрезанными ушами. Остальные лежали среди тел.

Метка продолжала тянуть понемногу от тех, кто умер рядом. Уже не так резко, как от моих ударов, но достаточно, чтобы в груди накапливалась тяжесть. Я чувствовал каждую новую смерть как слабый холодный толчок.

Выжившие не тратили времени.

Они добивали раненых.

Не только врагов.

Высокий с топором ещё дышал, но не мог подняться. Мужик с ушами наклонился над ним, коротко ударил ножом в горло и тут же начал снимать сапоги.

— Он свой, — сказал я.

— Был, — ответил тот. — Теперь доля между живыми.

Ещё одна смерть отозвалась под сердцем.

Они раздели всех. Снимали кольчуги, сапоги, ремни, даже нижние рубахи, если ткань была целой. Добычу грузили на две стоявшие во дворе сани. Радовались почти по-детски: вещей оказалось больше, чем они ожидали, а делить теперь предстояло на троих.

— Плата, — напомнил мужик с ушами.

Я бросил ему кошель.

Тот поймал, потряс и заглянул внутрь.

— Тут за всех?

— За всех двадцать пять.

Он поднял голову.

— Нас трое.

— Значит, делите на троих.

Раненый в плечо засмеялся.

— Вот это дело.

Хромой тоже засмеялся, но не успел закончить. Мужик с ушами ударил его ножом под рёбра. Тот отшатнулся, посмотрел на рукоять в животе и сел в снег.

Метка снова дрогнула.

— Теперь на двоих, — объяснил убийца.

Раненый в плечо замер.

— Ты чего?

— Он всё равно хромой. На дороге задерживал бы.

Хромой упал на бок. Мужик выдернул нож и уже тянулся к его поясу.

Раненый понял всё правильно и ударил первым.

Нож вошёл мужику с ушами под подбородок. Тот ещё попытался схватить кошель, но пальцы разжались. Раненый толкнул тело ногой, подобрал деньги и обернулся к нам.

Ещё один холодный толчок под сердцем.

— Сани мои.

Вьюн рассмеялся.

— Обе?

— Одни. Вторые забирайте.

— А лошади?

— Какие запрягу.

Он отступил к саням, держа нож наготове.

— И не идите следом.

Никто не двигался.

Тогда он вытащил второй нож и указал на сестру.

— Я кидаю хорошо. Сделаете шаг — сначала в девчонку.

Я видел, как он держит клинок. Не хвастался. Действительно умел.

За его спиной зашевелился только что убитый мужик с ушами.

Тело поднялось на четвереньки.

Раненый услышал шорох и обернулся.

Поздно.

Мертвец бросился ему на спину, обхватил голову и резко дёрнул. Шея хрустнула. Оба рухнули возле саней.

Метка приняла ещё одну смерть.

Леонтий вышел из тела и остановился рядом.

— Это было необходимо? — спросил я.

— Не знаю, — ответил он. — Но девочка осталась жива.

Вьюн молча подошёл к трупам. Сначала забрал кошель, потом обыскал обоих и нашёл ещё несколько монет и два ножа.

Кошель протянул мне.

— Возьми.

— Это твои люди.

— Уже нет.

Он кивнул на сани, нагруженные оружием, доспехами и одеждой.

— Мне хватит. Кони, добро, всё это можно продать. Денег здесь слишком много для одного честного человека.

— Ты же вор.

— Поэтому и говорю.

Во дворе остались только мы: я, мать, сестра, Вьюн, Леший и Леонтий, которого, кроме меня, никто не видел.

Я пересчитал коней.

Три верховых.

Два велесовича мертвы.

Третьего не было.

Ни среди тел во дворе, ни в подвале. И ни один из нанятых не носил их цветов.

— Один ушёл, — сказал я.

Вьюн тоже понял.

— Через заднюю стену?

Леший кивнул.

— Там след был. Один человек и конь. Ушёл, когда начался шум.

— Догоним? — спросил Вьюн.

Я посмотрел на мать и сестру.

— Нет времени.

Мы запрягли сани. Три верховых коня пошли рядом, привязанные к задкам. Вьюн предложил спрятать женщин у него.

— Есть место, — сказал он. — Туда стража не ходит, а нормальные люди не знают дороги.

Мать ответила сразу:

— Нет.

Вьюн удивлённо поднял брови.

— Я ещё даже не рассказал где.

— Поэтому и нет.

Она повернулась ко мне.

— Отправь его на другие сани.

— Зачем?

— Чтобы не слышал.

Вьюн вздохнул.

— Теперь уже очень хочется услышать.

Я велел ему ехать впереди. Он пожал плечами и перебрался на первые сани вместе с Лешим. Когда расстояние между нами увеличилось, мать наклонилась ко мне.

— Убей его.

Я решил, что ослышался.

— Что?

— Он видел нас. Знает, кого ты спасал. Знает, что ты скрываешь лицо и собираешь людей тайно. Если продаст это — мы все умрём.

— Не продаст.

— Ты уверен?

— Нет.

— Тогда убей.

Она говорила спокойно. Не в ярости, не из страха. Просто предлагала самое надёжное решение.

— Он помог вас вытащить.

— За деньги.

— И вернул деньги.

— Значит, взял больше в другом месте.

— Я не стану его убивать.

Мать долго смотрела на меня. Потом неожиданно улыбнулась — устало, почти печально.

— Теперь точно узнаю.

— Что?

— Ты всегда был мягким. Добрым мальчиком.

Я вспомнил глаз молодого велесовича, оставшийся на полу подвала.

— Не уверен, что это ещё так.

— Добрый человек тоже может быть жестоким. Просто потом помнит, кем был.

Она отвернулась к дороге.

— Есть другой путь. Старый ход под стеной. Через него можно попасть в дом моей кормилицы. Она служила нашей семье ещё до твоего рождения. Если жива — укроет на несколько дней.

— А если нет?

— Тогда узнаем.

Мы догнали первые сани у развилки.

— Вьюн, — позвал я.

Он обернулся.

— Сани и коней придётся бросить.

Лицо его вытянулось.

— Что?

— По следам найдут. Добро тоже узнают. Я заплачу.

Вьюн посмотрел на нагруженные сани, потом на меня, потом снова на сани.

И рассмеялся.

— Ты думаешь, я всё это повезу к себе во двор?

— А куда?

— Есть люди, которые покупают вещи, не спрашивая, откуда они. Есть дворы, где меняют упряжь. Есть коноводы, после которых родная мать коня не узнает. К утру эти сани будут в одном месте, кони в другом, оружие в третьем, а одежда уже на четвёртых людях.

— Следы останутся.

— Следы ведут в ночь.

Он хлопнул вожжами.

— Не беспокойся, десятник. У воров тоже есть ремесло.

Через полчаса Вьюн свернул с дороги и исчез вместе с санями, конями и добычей. Леший остался с нами. Он стоял на обочине, махал вслед и кричал: