— Ты сегодня добрый.

— Нет. Просто ты опять ищешь, на что обидеться, чтобы не думать о главном.

— О чём?

Леонтий посмотрел на ледник.

— О том, что ты уже решил туда полезть.

Я поправил ремень с кошелем.

— Ещё не решил.

— Всеволод.

Ненавижу, когда мёртвые говорят твоё имя так, будто уже знают ответ.

— Решил, — сказал я. — Но мне нужен вор.

— И ты уже выбрал.

Я посмотрел туда, где Вьюн пытался доказать Гриде, что кобыла — это хорошо, но кошель с серебром лучше, потому что его не надо кормить овсом.

— Он сам сказал, что полезен.

— Пьяный человек многое говорит.

— Значит, потом проверим, насколько он был пьян.

Леонтий ничего не ответил. Только отвернулся к леднику.

К вечеру нас отпустили.

Не всех. Раненые остались у лекарей. Несколько человек поставили в караул у добычи и ледника. Но остальным дали день отдыха, премию и ночь без муштры. После такого боя это было почти милостью. Или расчётом. Усталый человек без пива начинает думать. А думать после мертвецов вредно для строя.

Пить пошли десятками.

Не всем отрядом. Так меньше драки и легче потом собрать своих. Каждый десятник вёл людей туда, где знал хозяина, цену, задний выход и сколько кружек можно дать бойцам, чтобы они забыли страх, но ещё помнили дорогу в казарму.

Косарь повёл нас в низкую пивную возле кожевенных рядов.

Снаружи она выглядела как сарай, который однажды понял, что на пьяных можно заработать. Внутри было жарко, низко и тесно. Пахло кислым пивом, дымом, луком, мокрой шерстью, кожей и людьми, которым сегодня повезло остаться живыми.

Хозяин, круглый мужик с маленькими глазами, увидел Косаря и сразу показал на дальний угол.

— Туда. Только столы не ломай.

— Это они ломают, — сказал Косарь.

— Они с тобой.

— Поэтому предупреждаю заранее: сломают — вычтешь из них. Из меня не выйдет.

Хозяин подумал и велел девке нести пиво.

Сначала все сидели осторожно. Как люди, которые ещё не поняли, можно ли отпустить плечи. Потом кружки пошли по рукам. На стол легли хлеб, лук, холодное мясо, солёные огурцы. Серебро звякнуло. Рябой достал кости. Осташ сразу сказал, что играть не будет, потому что кости наверняка краденые. Через пять минут уже проиграл Рябому два медяка и требовал перекинуть, потому что “лавка качнулась”.

Ломоть ел молча, но с такой сосредоточенностью, будто мясо могло сбежать. Малой выпил первую кружку слишком быстро, покраснел и начал рассказывать Борзу, как он “почти достал” морановича копьём. Борз слушал, кивал и не говорил, что видел: Малой тогда ткнул в пустую калитку и чуть не попал своему в спину.

Сивак рассказывал про прошлые бои. В каждом его рассказе он оказывался на шаг от смерти и на полшага от славы. Рябой слушал краем уха, бросал кости и иногда вставлял такое слово, что Сивак сбивался.

Вьюн пил за всех.

За победу. За живых. За мёртвых, “чтоб не обижались”. За то, что Косарь после боя никого не бил, хотя поводов хватало. За Гридину будущую кобылу. За то, чтобы кобыла оказалась умнее Гриди и сама увела его с войны.

Гридя после этого долго смотрел в кружку.

— Я правда хотел бежать, — сказал он мне позже.

Он подсел не сразу. Сначала ходил вокруг, будто выбирал место. Потом сел рядом, поставил кружку двумя руками и уставился на пену.

— Когда первый мертвец пошёл на копьё, — продолжил он, — я уже шаг назад сделал. Ноги сами. Косарь ударил. Если бы не ударил, я бы побежал.

Сказать “ничего страшного” было бы ложью. Страшного было достаточно.

— Не побежал, — сказал я.

— Потому что ударил.

— Неважно, почему. Остался. В следующий раз будешь знать, что можешь остаться.

Гридя поднял на меня глаза.

Я понял, что опять сказал лишнее.

— Следующий раз, — повторил он.

Пена у него на губе дрогнула.

— Будет, — сказал я.

Он побледнел. Не как трус, которого поймали, а как человек, которому только что показали завтрашний день.

— Я кобылу куплю, — сказал он упрямо. — Не молодую. Старую можно. Только чтоб тянула. Я землю знаю. Скотину знаю. Мне бы накопить. Уйду. Косарь отпустит?

— Если долг отдашь и замену найдёшь — может.

— Найду. Я не ленивый. Я только... — он посмотрел туда, где у двери сидели двое чужих наёмников, оба с перевязанными руками. — Я мертвецов не хочу.

— Никто не хочет.

— А ты?

Я не ответил сразу.

В таверне стало громче. Вьюн что-то показывал Малому, ловко снимая у него с пояса пустой мешочек и возвращая так, чтобы тот заметил только на третий раз. Косарь сидел у стены, пил медленно, следил за всеми и делал вид, что не следит. Рябой выиграл у Осташа ещё медяк и теперь терпеливо объяснял, что “кости криво легли” — это не причина вернуть деньги, а причина меньше пить.

— Я хочу, чтобы они были не с нашей стороны, — сказал я.

Гридя подумал. Потом кивнул, будто такой ответ ему подходил.

— Всё равно кобылу куплю.

— Купишь.

— И пахать буду.

— Будешь.

Он впервые за вечер почти улыбнулся.

— Вот это хороший разговор. Без мертвецов.

Вьюн подсел ко мне позже.

Пьяный, но не развалившийся. У него блестели глаза, язык стал быстрее, чем надо, зато руки оставались точными. Он сел боком, чтобы видеть дверь, и поставил кружку так, чтобы её нельзя было случайно опрокинуть локтем. Привычка человека, который много ел и пил в местах, где за невнимательность бьют.

— Нечай, — сказал он, — я тут подумал.

— Уже опасно.

— Не перебивай. Мы сегодня с тобой странно начали дружбу.

— Мы начали дружбу?

— Не спорь с пьяным, он обидится и забудет почему. Ты меня ударил. Дважды. Я сначала хотел обидеться, потом понял, что если бы не ударил, я бы полез с ножом туда, куда умные люди копьё суют. Значит, живой я сижу из-за твоей грубости.

— Рад быть грубым.

— Не радуйся. Это не похвала. Это долг.

Он сказал последнее слово тише. Сразу стало видно: шутка была сверху, под ней лежало настоящее.

— Если тебе что понадобится, — продолжил он, — скажи. В пределах разумного.

— Что у тебя считается разумным?

— Не умирать за чужие красивые глаза. Не лезть к волхвам. Не воровать у Косаря. Всё остальное можно обсудить.

Я посмотрел на него внимательнее.

— Хороший ты вор?

Вьюн прищурился.

— Это для разговора или ты уже придумал, как испортить мне ночь?

— Пока для разговора.

— Тогда хороший. Не лучший. Лучшие не попадаются. А я попался. Иначе бы не сидел с вами, не ел это мясо, которое до смерти явно видело плохие дни, и не прятался бы в отряде от людей, которым не понравилось, что я взял своё.

— Своё?

Он развёл руками.

— Если вещь лежит плохо, значит, мир сам просит переложить её в другое место. Я с детства миру помогаю.

— С какого детства?

— С пяти лет. В четыре тоже брал, но тогда ещё не понимал, что надо убегать не туда, куда на тебя смотрят.

Он сказал это с гордостью. Не большой. Тёплой. Как мастер говорит о первом ремесле.

— Замок откроешь?

— Смотря какой.

— Дверь ледника.

Вьюн перестал улыбаться.

Потом медленно взял кружку, понюхал, но пить не стал.

— Нечай.

— Что?

— Мне кажется, разговор перестал быть разговором.

— Да.

— Там стража.

— Знаю.

— Там волхвы.

— Возможно.

— Там головы.

— Одна нужна.

Он посмотрел на меня так, как днём смотрел на первого мертвеца. Не с паникой. С пониманием, что перед ним что-то хуже обычной драки.

— Чья?

— Того волхва.

— Зачем тебе голова волхва?

— Спросить.

Вьюн молчал долго. Для него это уже было подвигом.

— Ты страшный человек, Нечай.

— Сможешь украсть и вернуть так, чтобы до утра никто не

Он откинулся на стену. Пальцы сами начали тереть край кружки.

— Украсть, может, смогу. Вернуть сложнее. Воровать туда-сюда вообще глупо. Вещи должны двигаться в одну сторону — от чужого к моему. Так честнее.