— Плачу.

— Мало.

— Я ещё не назвал.

— Всё равно мало. Это голова волхва.

Я назвал сумму.

Он даже не моргнул.

— За такие деньги я бы украл у пьяного купца сапоги, кошель и жену, если она не кусается. Но не голову из ледника.

Я назвал больше.

Вьюн поморщился.

— Вот теперь у меня внутри спорят жадность и разум. Разум слабее, но громкий.

— Ты говорил, что должен.

— Это грязно.

— Да.

Он посмотрел на меня уже без весёлости.

— Ты умеешь людей ставить туда, куда они сами обещали встать.

— Учусь.

— Плохо это.

— Знаю.

Он взял кружку, сделал большой глоток, потом с сожалением отодвинул её.

— Когда?

— Не сейчас. Ты пьян. Досиди, не пей больше. Когда десяток уйдёт, решим.

— Если я протрезвею, могу передумать.

— Поэтому я буду рядом.

Вьюн тихо выругался и передал свою кружку Гриде.

— Держи. Это в твою кобылу.

Гридя, уже сонный, не понял, но взял.

Леонтий подошёл ко мне, когда шум стал ровнее, гуще. Люди напились до той меры, где страх уже отступил, но драка ещё не началась.

— Ты опять пользуешься человеком, которому страшно отказать, — сказал он.

— Ему не страшно. Ему интересно.

— Это хуже.

— Он сам предложил помощь.

— Он предложил помощь человеку, который удержал его от смерти. А ты просишь его украсть голову мёртвого волхва.

— Мне нужен ответ.

— Тебе всегда нужен ответ. Или дорога. Или оружие. Или человек, который умеет делать то, чего ты сам не умеешь.

Я смотрел на десяток.

Вьюн сидел рядом с Гридей и уже жалел о кружке. Гридя держал её двумя руками и улыбался в пену. Рябой терпеливо собирал выигранные медяки в отдельную кучку. Косарь с места у стены видел всех. Малой спал лицом на рукаве. Ломоть отодвинул пустую доску и наконец перестал есть, будто победил личного врага.

Живые.

Грязные, шумные, жадные до пива и денег. Не Ждан. Не Буряй. Не мальчишка Нечай с двумя медвежьими клыками на шнурке.

От этой мысли стало плохо.

Не больно. Хуже. Пусто под рёбрами, как после удара, который ещё не успел заболеть.

— Не хочу новых своих, — сказал я.

Леонтий помолчал.

— Потому что они могут умереть?

— Потому что я могу не успеть.

— Или потому что, если они станут своими, тебе придётся признать: ты снова живёшь не только ради Мерова.

Я посмотрел на него.

— Ты сегодня решил давить до конца?

— Нет. Я решил говорить, пока ты ещё слышишь.

— Я слышу.

— Но не отвечаешь.

— А что отвечать? Да, я не хочу привязываться. Да, мне нужны люди. Да, я всё равно буду их использовать, потому что иначе сдохну сам и все, кто пойдёт за мной. Тебе легче?

Леонтий опустил взгляд.

— Нет.

— Мне тоже.

Косарь поднялся ближе к полуночи.

Он не стучал кружкой, не орал. Просто встал. Этого хватило. Рябой собрал кости. Ломоть поднял Малого за шиворот. Гридя испугался, что потерял кошель, нашёл его у себя под рукой и только после этого смог встать. Вьюн сделал вид, что совершенно трезв, и чуть не сел обратно мимо лавки.

— В казарму, — сказал Косарь. — Кто не дойдёт сам, утром получит воду в рожу. Кто потеряет деньги — не ноет. Кто полезет к чужим бабам и вернётся с ножом в печени, я его похороню, но сапоги заберу.

— Заботишься, десятник, — пробормотал Вьюн.

— О сапогах.

Косарь дошёл взглядом до меня.

— Ты?

— Мы с Вьюном ещё посидим.

Вьюн сразу изобразил удивление, будто услышал это впервые.

— Да, — сказал он. — Деньги остались. Может, пойдём... ну... где тепло.

Гридя проснулся окончательно.

— К бабам?

Рябой усмехнулся.

Косарь нам не поверил.

Он посмотрел сначала на меня, потом на Вьюна. Вьюн держался изо всех сил, но трезвость из него торчала криво.

— Утром в казарме, — сказал Косарь. — Если не будете, решу, что умерли.

— Искать станешь? — спросил Вьюн.

— Нет. Вещи поделим.

— Справедливо.

Косарь подошёл ко мне ближе и сказал вполголоса:

— Делай такую глупость, про которую я не узнаю.

— Постараюсь.

— Слабо постараешься — узнаю первым.

Он ушёл.

Десяток вывалился на улицу. Сначала шумно, потом тише. Сапоги захрустели по снегу, кто-то начал песню и сразу забыл вторую строку. Косарь рявкнул. Голоса ушли к казармам.

Мы с Вьюном остались.

Хозяин пивной посмотрел на нас.

— Ещё?

— Ему воды, — сказал я. — Мне пива.

Вьюн поднял голову.

— Почему мне воды?

— Потому что тебе работать.

Он взял кружку с водой так, будто это была личная обида.

— Чем трезвее я становлюсь, тем хуже мне нравится твоя мысль.

— Значит, мысль честная.

— Нет, Нечай. Честная мысль — это лечь спать, утром получить сапог Косаря, но живым. Голова волхва в леднике — это не мысль. Это болезнь.

— Тогда ты не такой хороший вор.

Он прищурился.

— Не бери меня на понт.

— Беру.

— Дешёвый приём.

— Работает?

Вьюн помолчал, выпил воду и поставил кружку.

— Работает. Ненавижу.

Он вышел через заднюю дверь.

Ждать оказалось тяжелее, чем идти самому.

Я сидел у стены и слушал пивную. Хозяин ругался с девкой из-за пустой бочки. В углу чужой пьяный мужик храпел и время от времени пытался обнять столб. За стеной скреблась крыса. На улице кто-то кашлял так, будто лёгкие у него давно просились наружу.

Леонтий стоял у двери.

— Ты уже решил, что спросишь?

— Да.

— Не “кто я”. Не “как вернуть город”. Не “кому верить”.

— Нет.

— Тогда что?

— Куда делись волхвы Числобога с капищ.

Леонтий кивнул медленно.

— Разумный вопрос. Для безумного дела.

— Я учусь сочетать.

— Не шути.

— Я пытаюсь.

Он посмотрел на меня с жалостью. Это раздражало больше упрёка.

Вьюн вернулся не через заднюю дверь, а спереди.

Как обычный пьяный, который ошибся избой. На плече у него висел грязный мешок, из каких носят капусту или требуху. Лицо скучное, шаг неровный, но руки спокойные.

Он прошёл мимо хозяина, сел напротив и поставил мешок под стол.

— Никогда, — сказал он тихо, не глядя на меня, — больше не проси меня украсть то, что может смотреть из мешка.

— У неё нет глаз.

— Вот поэтому и хуже.

Мешок пах ледником, кровью и мокрой тканью.

— Видел кто?

— Если видел, то решил, что жить хочет. Замок плохой. Стражник пьющий. Дверь скрипит, но если кашлять в нужный миг, терпимо. Внутри темно. Люди, которые прячут голову среди голов, считают себя умными. Они правы. Я чуть сам не передумал.

— Подмена?

— Мерзлая требуха. Тяжёлая, противная, на ощупь ночью почти такая же. Если до утра не полезут смотреть, успеем вернуть.

— Вернём.

— Обязательно вернём, — сказал Вьюн. — Украсть голову навсегда — это уже не воровство, а приглашение беды в гости.

Я положил ему на стол монеты.

— Пиво. Жди здесь.

Он посмотрел на деньги, потом на мешок.

— Я голову крал, а смотреть не пойду?

— Нет.

— Нечестно.

— Зато живее.

Он подумал.

— Пиво большое?

— Большое.

— Тогда иди. Но если оно заговорит без меня, не пересказывай.

Я взял мешок.

На улице Леший ждал у сточной канавы.

Он сидел на корточках возле стены и ковырял палкой грязный снег. Не повернулся, когда я подошёл.

— Принёс, — сказал он.

— Тише.

— Это у тебя совесть громкая. Леший шепчет.

— У меня совесть давно охрипла.

Он поднял голову и оскалился.

— Хриплая тоже кусается.

Провёл меня не далеко.

Между кожевенными сараями и задними стенами дешёвых домов тянулся проход, куда даже мороз не мог принести чистоту. Под ногами лежали снег, зола, обрезки кожи, кости, мокрая солома, собачьи следы. Из канавы пахло тухлой водой. Где-то за стеной женщина ругалась на ребёнка, потом кашляла. Дальше двое мужиков спорили, пока один не ударил другого, и стало тихо.