Я прошёл, наверное, сотню шагов, когда сзади затрещали ветки.

Не осторожно.

Кто-то бежал.

Я обернулся.

Леший нёсся по тропе, размахивая сучковатой дубиной. Шапка съехала набок, борода летела клочьями, лицо перекосило. Это уже было не кривлянье. Глаза у него были бешеные.

— Вор! — заорал он. — Вор! Девку украл!

Я успел уйти с линии удара.

Дубина свистнула мимо и врезалась в ствол. Леший развернулся неожиданно быстро, попытался ударить снизу. Я перехватил его руку, выбил дубину и толкнул плечом.

Он упал в снег, но тут же вцепился мне в ногу зубами.

— Ах ты...

Я схватил его за ворот, оторвал от сапога и прижал лицом вниз. Он бился, плевался, выл, царапал снег пальцами.

— Отдай! Отдай внучку! Лешью кровь украл! В короб хрустальный положил! Под землю унёс!

Я держал его коленом между лопаток. Не давил сильно. Только чтобы не вырвался.

— Какую внучку?

— Не притворяйся! — Он захлебнулся криком. — Белую! Тихую! Спит, а не спит! Дышит редко, как мышь под снегом! Волосы светлые, руки холодные! Глаза не открывает!

Я напрягся.

Леонтий рядом тоже замер.

— Что ты сказал?

Леший дёрнулся так сильно, что я едва удержал.

— В коробе! В камне прозрачном! Не стекло, не лёд, не вода! Слюда! Слюдяная тюрьма! Её туда положили! Ночью взяли! Холодные люди! С мёртвой бабьей меткой! Я шёл, шёл, а тропа назад плевала! Лес путали! Леший свой лес не нашёл!

Я медленно отпустил давление, но руку не убрал.

В голове встала пещера.

Медведь.

Старый след.

Слюдяной гроб.

Девушка внутри.

Живая.

— Когда? — спросил я.

Леший перестал выть.

— Что?

— Когда её забрали?

Он повернул голову так, чтобы видеть меня одним глазом.

— Ты знаешь.

— Я видел её.

Он замер совсем.

Снег падал с веток мелкой пылью. Лес молчал. Где-то далеко после метели треснуло дерево.

Леший больше не пытался вырваться.

— Где? — спросил он.

Я держал его в снегу и молчал.

Потому что только теперь понял: в слюдяном гробу лежала не загадка. Лежала его внучка.

Леший лежал в снегу и больше не вырывался.

Я держал его за руку. Пальцы у него были сухие, грязные, с чёрными ногтями. Кожа на костяшках потрескалась. Снег забился ему в бороду, в ворот и в волосы. Один глаз косил в сторону, другой смотрел на меня.

— Где она? — спросил он.

Голос у него оставался хриплым, но уже не был звериным. Старик снова мог говорить.

— Если опять кинешься, я сломаю тебе руку, — сказал я. — Я не шучу.

Он дёрнул щекой, высунул язык, щёлкнул зубами и хрипло засмеялся.

— Сломаешь — поползу. Леший без рук тоже кусается. Леший в ухо залезет, пятку ночью отгрызёт, под ребро носом залезет.

Я сильнее заломил ему руку.

Леший зашипел от боли и сразу перестал смеяться.

— Не кинусь, — сказал он обычным голосом. — Пока не пойму, врёшь ты или нет.

Я отпустил его и отступил на шаг.

Он сел в снегу, выдернул из бороды мокрый ком, бросил его в сторону, потом ударил себя ладонью по груди и коротко взвыл. Вой оборвался сразу. Старик сам себя остановил.

Леонтий стоял рядом и смотрел на него с явным отвращением.

— Расскажи ему, — сказал он. — И лучше сразу всё, что помнишь.

Я кивнул и повернулся к Лешему.

— Я видел её в пещере. Это был разбойничий схрон. Мы взяли атамана, и он показал вход. Внутри были вещи, припасы, следы людей. И слюдяной гроб.

Леший подался вперёд.

— Не тяни.

— Девушка лежала внутри. Живая. Гроб пытались разбить до нас, но не вскрыли. Я её не трогал, не вынимал и никуда не переносил.

Старик заскулил через стиснутые зубы. Потом схватил горсть снега, сунул в рот, прожевал и выплюнул.

— Говори нормально. Не “живая”. Как живая?

— Она лежала спокойно. Дышала. Глаза закрыты. Кожа белая и холодная. На мёртвую не была похожа.

Он ударил ладонью по снегу.

— Зоряна.

Имя он произнёс тихо, без кривляния. Впервые за всё время это прозвучало не как бред.

Я не стал повторять имя. Он и так смотрел на меня так, будто был готов за это снова кинуться.

— Крышка была целая? — спросил он.

— Целая. Повреждения были, но крышку не сняли.

— Кто бил?

— Не знаю. Не мы. До нас кто-то пытался вскрыть гроб силой. Были следы ударов. Может, топором, может, молотом. Слюда держала.

— У головы что видел? Замок был? Жилки в слюде? Углы закрыты? След крови? Чёрные точки? Метки богов? Что-нибудь вырезанное на камне?

— Я тогда не понимал, на что смотреть, — сказал я. — Видел гроб, девушку, следы ударов. Видел, что разбить не смогли. Остальное не разглядывал.

Леший зажал голову обеими руками и начал раскачиваться.

— Вошёл в пещеру, увидел живую девку в слюде и не разглядел. Вот почему людей в лесу терять надо. Смотреть не умеют.

— Тогда я не знал, что это твоя внучка.

— Никто ничего не знает, пока поздно не станет.

Он сказал это резко, но дальше не закричал. Наоборот, замолчал. Лицо у него стало другим. Кривляние исчезло. Он смотрел мимо меня, будто вспоминал не мои слова, а саму пещеру.

— Я сам его там поставил, — сказал он.

Леонтий нахмурился.

— Гроб?

— Да. Я выбрал ту пещеру. Я ставил слюду. Я закрывал углы. Я кровь давал. Не морановские. Не разбойники. Не чужие люди. Я.

Он говорил спокойно, и от этого его слова звучали тяжелее.

— Потом пошёл искать лекарство. Почти всё нашёл. Последнего не нашёл.

— Чего не хватает? — спросил я.

Леший взялся за свою бороду и потянул вниз так сильно, что кожа на подбородке побелела.

— Волоса. Одного волоса из бороды настоящего лешего.

Он хихикнул, потом закашлялся и сплюнул в снег.

— Настоящего, княжич. Не такого, как я. Не старого дурня в шкуре. С лесом. С правом. С бородой, в которой сила есть.

Леонтий сказал:

— Лес не сделает тебя настоящим лешим.

Старик резко повернул к нему голову.

— Мёртвый поп всё знает?

— Нет. Но это знаю.

— Тогда найди мне настоящего. Не найдёшь — молчи.

Леонтий не стал спорить. Леший снова уцепился за бороду, будто хотел проверить, не стала ли она другой за время разговора.

Я присел перед ним.

— Гроб можно сдвинуть?

— Просто так — нет. Он привязан к месту. Люди, которые нашли пещеру случайно, его не унесут.

— А открыть?

— Я могу открыть. Своей кровью и словами. Но без лекарства не стану.

— А если ломать?

— Можно долбить зубилом, если много времени и совсем нет головы. День за днём. Может, за год расковыряют. Может, раньше трещину пустят. Если слюда треснет неправильно, Зоряна погибнет. Или проснётся уже не человеком.

— Вурдалаком?

Он кивнул.

— Её покусал вурдалак. Двадцать лет назад. Она тогда уже взрослой была. Жила со мной после смерти родителей. Травы знала, грибы знала, зверя не боялась. Людей боялась меньше, чем надо. Вурдалак пришёл ночью. Позвал её голосом матери. Я не успел. Он крови выпил мало, зато дрянь оставил. Три дня она горела. На четвёртый должна была умереть или встать.

— Поэтому ты положил её в слюду.

— Не хоронил я её, — резко сказал он. — Остановил. Между жизнью и смертью. Между человеком и тварью. Пока лекарство найду.

— Двадцать лет ищешь?

— Двадцать.

Леонтий перекрестился.

Леший заметил и скривился.

— Руками машешь. Думаешь, ей бы это помогло? Она бы встала, позвала тебя тихим голосом, а потом горло выгрызла.

— Возможно, — сказал Леонтий. — Но то, что сделал ты, тоже не спасение. Это отсрочка.

— Отсрочка лучше могилы.

Я сказал:

— Когда я её видел, она была жива.

Леший застыл. Потом лицо у него опять перекосило. Он бросился ко мне, но я уже ждал этого. Схватил его за плечи и удержал.

Он не бил меня. Только пытался вцепиться в кольчугу и кричал прямо в лицо: