— От тебя пахнет слюдой! Пещерой пахнет! Мёртвой бабьей силой пахнет! Ты был там! Ты взял её!

— Я её не брал.

— Взял!

Я встряхнул его.

— Слушай. Ты сам сказал: гроб нельзя сдвинуть просто так. Нельзя открыть без твоей крови и твоих слов. Я не знаю, где замок. Не знаю ритуала. Я даже имени её не знал, пока ты сам не сказал.

Он замолчал, но всё ещё тяжело дышал.

— Я видел девушку, — сказал я. — Не трогал. Не вынимал. Не переносил. Гроб пытались разбить другие люди. У них ничего не вышло.

Леший смотрел мне в лицо.

— Имени не знал?

— Не знал.

— Замка не видел?

— Нет.

— Слов не знаешь?

— Нет.

— Крови не давал?

— Нет.

Он отпустил кольчугу и отступил. Потом сел прямо в снег и засмеялся. Смех был тихий и злой, без веселья.

— Не ты. Не ты её взял.

— Рад, что мы наконец до этого дошли.

Он поднял на меня глаза.

— Ты мне память вернул.

— Я просто рассказал, что видел.

— Нет. Я пещеру потерял. Сам спрятал и сам потерял. Зоряну помнил. Волос помнил. Лекарство помнил. А пещеру забыл. Голова сгнила. Ты сказал — и она вернулась.

Он ударил себя кулаком по лбу, потом вскочил.

— Теперь я должен.

— Нет.

— Да.

— Мне от тебя ничего не нужно.

— Тебе не нужно, а мне нужно.

— Тогда иди к пещере.

Он посмотрел на меня почти трезво.

— Волоса нет. Без него я гроб не открою. Открою — потеряю её. Я двадцать лет не для этого держал слюду.

— Тогда что ты собираешься делать?

— Идти с тобой.

— Нет.

Леший подпрыгнул, хлопнул себя по бокам и завыл:

— Леший идёт. Леший скачет. Леший ползёт. Княжич впереди, леший сзади, покойник сбоку. Хорошо идём.

Леонтий сказал:

— Его нельзя брать. Он опасен даже тогда, когда пытается помочь.

Леший резко повернулся к нему.

— А тебя можно? Мёртвый поп ходит за княжичем, холодом тянет, а лешему нельзя?

— Я не режу чужих лошадей.

— У тебя рук нет.

— Хватит, — сказал я.

Старик ткнул в меня пальцем.

— Три раза жизнь спасу. Потом отстану.

— Почему три?

Он загнул первый палец.

— За весть, что Зоряна цела. Второй — за память. Третий — за разум. Три жизни должен.

— Ты уже спас меня в избе.

— То было за плату.

— За лес?

— За лес.

— И за кобылу?

— Кобыла в этот счёт не входит.

— Она вообще ни в какой счёт входить не собиралась, пока ты её не зарезал.

Он поморщился, но не отвёл взгляд.

— Там была плата. Тут другое.

— Мне твоё “другое” не нужно.

— А мне нужно.

Я подошёл ближе.

— Ты шумный, опасный и неуправляемый. Ты чёрный колдун. Ты зарезал кобылу без спроса. Ты можешь сорваться в любой момент, как только тебе что-нибудь померещится.

— Могу, — радостно сказал он.

— Это причина оставить тебя здесь.

— Свяжешь — поползу. Ударишь — поползу. Руку сломаешь — всё равно поползу. Только громче.

— Убью.

— После третьего раза.

Леонтий тихо сказал:

— Он не отстанет. Не потому, что ты плохо приказал. Просто он уже решил.

— Я понял.

Я повернулся и пошёл по тропе. Леший пошёл следом.

Сначала он шёл за мной, потом сбоку, потом исчез между деревьями и появился впереди, сидя на поваленном стволе.

— Медленно идёшь, княжич.

— Слезь.

— Я не мешаю.

— Ты мешаешь уже тем, что рядом.

Он обрадовался.

— Значит, заметный.

Я прошёл мимо.

Теперь нас было трое. До этого со мной были Ждан, Буряй и Нечай. Они были живые. Они спорили, мерзли, боялись, ели, ошибались и всё равно шли. Теперь рядом шёл мёртвый священник и безумный старик, который называл себя Лешим.

Я не хотел новых спутников. Но этот не спрашивал.

После бурана дорога почти исчезла. Леший вёл нас через лес. Он выбирал места, куда я сам не пошёл бы. Иногда протискивался между елями, иногда садился на снег и слушал, иногда тыкал палкой перед собой.

— Туда не ступай, — сказал он, когда мы вышли к ровной белой прогалине.

Снег там лежал гладко. Следов не было.

— Почему?

— Вода.

Я посмотрел внимательнее и ничего не увидел.

— Похоже на наст.

— Значит, хорошо притворяется.

Я шагнул ближе.

Леший заверещал, замахал руками и запрыгал на месте.

— Княжич решил рыбой стать. Весной выловят, скажут: странная щука, в железе.

Я остановился.

Леший ткнул палкой в прогалину. Снег провалился. Под ним показалась тёмная вода.

Я посмотрел на дыру.

— Это можно засчитать.

— Что засчитать?

— Первое спасение.

Леший перестал кривляться.

— Нет. Ты мог провалиться, но мог и выбраться. Может, ногу сломал бы. Может, покойник рядом стоял бы и ругался. Это не смерть.

Леонтий сказал:

— Ругаться я бы точно стал.

— Вот, — сказал Леший. — Не считается.

— Кто решает?

— Я. Если бы хотел обмануть, уже бы три раза насчитал и ушёл.

С этим было трудно спорить.

Мы обошли прогалину. Леший шёл впереди, иногда напевал без слов, но стоило ему заметить след на снегу или царапину на коре, он замолкал. В такие минуты он снова становился внимательным и почти нормальным.

По дороге я вытягивал из него подробности о Зоряне. Он отвечал не сразу. Иногда начинал кривляться, иногда уходил в сторону и делал вид, что разговаривает с деревом. Потом возвращался и всё-таки говорил.

Зоряна жила у него после смерти родителей. О родителях он сказал только, что они умерли. Она была взрослой, когда её укусил вурдалак. На этом он настоял дважды.

— Она корзину дальше мужиков таскала, — сказал он. — Грибы знала. Змей не боялась. Один раз волка палкой по носу ударила. Дура была. В меня.

— Кроме волоса, всё для лекарства есть?

— Почти.

— Почему именно твоя борода не подходит?

Он схватился за бороду и зло дёрнул.

— Пока не подходит.

— Потому что ты не настоящий леший?

Он повернулся ко мне так резко, что я приготовился к прыжку.

— Настоящий.

— Тогда почему не подходит?

Леший замотал головой, забормотал, хлопнул себя ладонями по ушам. Потом сказал:

— Лес нужен. Или другой леший. С лесом. С правом. Такой, у которого борода не пустая.

Леонтий сказал:

— Это болезнь, Всеволод.

— Знаю.

Леший услышал.

— Болезнь — это когда вурдалак внучку кусает. А я думаю.

— Ты думаешь неправильно, — сказал Леонтий.

— Зато живой думаю.

Леонтий промолчал.

Буран действительно помог. Леший показывал мне следы людей, которые ушли с дороги: вытоптанный снег под елью, пепел от костра, обломанную ветку, клок ткани на сучке. Это не были знаки. Просто кто-то пережидал непогоду и ушёл дальше.

— Разъезды по хатам ушли, — сказал Леший. — В буран люди далеко не ходят.

— Ты хорошо его сдвинул.

— Погода сама хотела.

— А ты помог.

Он оскалился.

— Немного.

Я посмотрел на него внимательнее. Старик был безумен, но не беспомощен. Он сбил людей со следа, поднял буран, вытащил меня из почти мёртвого состояния и теперь вёл через лес так, как я сам не прошёл бы.

И он был уверен, что должен мне три жизни.

К вечеру мы остановились под выворотнем. Корни торчали из земли высокой стеной. Под ними было сухое место, если убрать снег. Большой костёр Леший разводить не дал.

— Дым людей зовёт.

— Я не замёрзну, — сказал я. — После твоего лечения меня вообще подозрительно хорошо держит.

— Кобылка была крепкая.

Леонтий резко сказал:

— Не издевайся.

Леший поднял руки.

— Не издеваюсь. Правду говорю.

Я достал холодную конину. Мясо было жёсткое, солёное, с привкусом дыма. Я ел медленно. Каждый кусок напоминал, что я должен Твердяте и Радиму уже не одну кобылу.

Леший вдруг ухнул и убежал в темноту.

Я потянулся к мечу.

— Он не на нас, — сказал Леонтий.

Через несколько минут Леший вернулся. В каждой руке у него было по белке. Шеи у них были свёрнуты. Как он поймал их в темноте и снегу, я не понял.