Мы вышли к реке ниже того места, где переходили раньше. Лёд здесь был хуже. У берега чернела вода, снег проваливался мокрыми пятнами. Леший нашёл тропу по старым следам и пошёл первым, ступая криво, будто пьяный. Но лёд под ним держал.

Я шёл за ним, прижимая к боку свёрток с головой боярина и стараясь не думать, что со стороны мы выглядим как два самых подозрительных человека в Мерове.

Хотя нет.

Не как.

Так и было.

На середине реки лёд хрустнул под моей ногой.

Не красиво.

Глухо.

Как доска, которая передумала быть доской.

Я замер.

— Не стой, — сказал Леший.

— Трещит.

— Вот потому и не стой.

Очень ценная мысль. Прямо школа выживания для идиотов.

Я шагнул.

Лёд просел, вода выступила вокруг сапога, холод мгновенно куснул через кожу. Я перенёс вес, почти упал, удержал свёрток с головой и выругался так, что даже ветер стал чище.

С берега донёсся крик.

Факелы двигались ближе.

— Видели? — спросил я.

— Может.

— Отлично.

— Нечай любит зрителей.

— Нечай любит тишину.

— Врёшь.

Мы пошли дальше.

Город темнел впереди.

За спиной горел дом.

Под ногами потрескивал лёд.

За пазухой лежал материн перстень.

В тряпке у меня была голова Доброгоста, который почти сказал что-то важное и очень старался умереть не моим счётом.

Мать жива.

Радмила жива.

Кто-то держит их достаточно близко, чтобы брать кровь.

А ещё были боковые.

Ублюдки отца. Около десяти. Разбросанные по слободам, деревням, боярским дворам, у вдов, у служанок, у тех, кто, может, всю жизнь не знал, что в нём кровь Меровичей. Мать — настоящая или ведьма с её лицом, но из настоящих слов — сказала: одного княжича можно назвать самозванцем. Нескольких людей одной крови — труднее.

Неплохая мысль.

Очень поганая, опасная, хлопотная и почти наверняка ведущая к новым трупам.

То есть рабочая.

— Чего встал? — спросил Леший.

Я посмотрел на тёмный город.

— Думаю.

— Нечаю вредно.

— Знаю.

— О чём?

Я потрогал перстень через ткань.

— О родне.

Леший оскалился.

— Нечай нашёл новых своих?

— Не нашёл.

Пока.

Лёд под ногами тихо хрустнул.

Я пошёл дальше.

В Меров мы возвращались не как победители.

Победители, если верить песням, идут прямо, несут добычу высоко, улыбаются девкам и пахнут славой. Мы шли боками, огородами, через февральскую грязь, с мокрыми сапогами и головой боярина в тряпке.

Голова была моя.

Ну как моя. Принадлежала она раньше Доброгосту, потом топору, потом скатерти, потом мешку, а теперь временно мне. Очень насыщенная жизнь у головы вышла под конец. Даже обидно, что тело не участвовало.

Леший шёл впереди.

После ведьм он стал меньше. Не сильно, но заметно. Будто его кто-то выжал, как мокрую тряпку, да ещё ногой придавил. Шуба на нём болталась, борода казалась длиннее лица, руки торчали из рукавов сухими сучками. Он всё равно двигался быстрее меня: криво, боком, подрагивая, иногда припадая на одну ногу, иногда вдруг перепрыгивая через сугроб так легко, будто под снегом у него были свои тропы.

Леонтий плыл рядом и молчал.

Это было самое громкое молчание ночи.

За спиной, за Меринкой, догорала усадьба Доброгоста. Там сейчас бегали люди, таскали воду, орали, искали хозяина, проклинали огонь и, возможно, находили в горнице то, что лучше людям не находить. Обугленные кости ведьмы. Пятна, где шевелились тараканы. Следы мёртвых стражей, которые некоторое время ходили после смерти. Хороший дом был. Наверное.

Дом не виноват.

Но дома вообще редко виноваты. Дома просто горят за хозяев. Люди тоже.

К городу мы подошли, когда небо над крышами стало серым. Ещё не рассвет, но уже конец ночи. Самое мерзкое время. В темноте человек хотя бы честно не видит, во что вляпался. На рассвете всё становится видно, и жизнь начинает требовать объяснений.

Объяснений у меня не было.

Была голова в мешке.

В город вошли не воротами. Леший вывел к старому тыну у нижнего склада, ткнул пальцем в чёрную дыру под сгнившей доской и довольно зашипел:

— Меров пузо чешет. Тут все лазят. Крысы, бабы, воры, стража. Теперь княжич с капустой.

— Это не капуста.

— А пахнет хуже.

Он полез первым. Я — за ним. Мешок зацепился за щепу. Я дёрнул, внутри что-то глухо стукнуло.

— Аккуратней, — сказал Леший.

— Ему уже всё равно.

— Тебе не всё равно. Голова нужна с языком. Без языка только зубы щёлкать будет.

— Он мёртвый.

Леший обернулся в дыре, глаза жёлто блеснули.

— Мёртвые тоже портятся, Нечай. Живые думают, только им можно.

Я промолчал.

Мы выбрались между складом и пустым сараем. Снег там был чёрный, утоптанный, с коркой льда. Пахло мочой, дымом, плесенью и городом. Хорошее место для новой сделки. В моей жизни важные решения почему-то редко принимались за чистым столом.

Леший остановился.

Присел на корточки.

Потом вскочил.

Потом опять присел.

Потом вытащил из бороды какую-то соломинку, понюхал, съел и наконец сказал:

— Узел хрясь.

— Что?

Он щёлкнул пальцами у меня перед лицом.

— Долг. Леший Нечая тащил. Ведьм кусал. Пауками сыпался. Голова целая. Узел хрясь. Развязался.

— И?

— И Леший может в лес. Мыши без Лешего жиреют. Вороны врут. Корни скучают. Изба без хозяина дурнеет.

Он подпрыгнул на месте, будто хотел уйти сразу, но не ушёл. Посмотрел на меня. Не как человек, ждущий просьбы. Как зверёк, который уже знает, где под лавкой лежит кусок сала, но хочет, чтобы его позвали.

Я устал.

Очень.

После двух ночей без нормального сна, после ведьм, боярина, тараканов, Меринки, горящего дома и этой головы в мешке у меня не осталось сил играть в лесные пляски.

— Останься, — сказал я.

Леший застыл.

Потом медленно расплылся в улыбке.

— Нечай просит?

— Нечай покупает.

Улыбка исчезла.

— Покупает, — повторил он, будто слово было тухлым. — Леший не собака. “К ноге, дед”. Фу.

— Ты сам сказал: долг закрыт. Значит, дальше нужна новая плата.

— Серебром? — спросил он подозрительно и сразу отпрянул, хотя я даже не двигался.

— Если надо.

Леший взвился.

Не метафорически. Он подпрыгнул, ударил пятками в снег, затряс руками, зашипел так, что из соседнего сарая взлетела сонная птица.

— Убери белую гниль! Лунную падаль убери! Не суй Лешему мёртвый блеск! Серебро пальцы грызёт, кости ноют, зубы скрипят! Люди любят: звенит, значит, чистое. Дураки! Оно руки помнит. Жадные. Мокрые. Мёртвые. Фу!

— Я ещё ничего не достал.

— Думал достать.

— Ты теперь мысли нюхаешь?

Он гордо выпрямился.

— Леший нюхает всё.

Леонтий тихо сказал:

— Серебро само по себе не зло.

Леший тут же повернулся к нему.

— А нож сам по себе траву косит.

Леонтий не ответил.

Спорить с Лешим было трудно. Не потому что он был прав, а потому что он уходил под землю и вылезал сбоку. Как мышь. Только мерзкая.

— Тогда что? — спросил я. — Лес я уже обещал.

Леший вдруг стал серьёзным.

Не полностью. У него серьёзность всегда торчала из-под кривлянья, как нож из рваного рукава. Но голос изменился.

— Лес потом.

— Если я доживу.

— Когда, — сказал он.

— Если.

— Леший слышал “когда”. Князья любят путать. Лес потом. От кривой берёзы до гнилого болота. От ручья с красным камнем до трёх сосен. Леший помнит.

— Помни.

— Помнит. Но лес потом. Сейчас Леший дырявый.

Он ткнул себя в грудь костлявым пальцем.

— Ведьма кусала. Тараканы жрали. Пауки бежали. Леший себя собирал по щелям. Тут пусто.

Палец постучал по груди.

Тонко.

Будто по сухой доске.

— Что тебе надо сейчас?

Леший наклонил голову.

— Год придёт — человек придёт.