Я посмотрел на него.

— Повтори.

Он заулыбался. Радостно, гадко, почти по-детски.

— Пока Нечай дышит — раз в год живой. Тёплый. Целый. Леший берёт. Нечай не смотрит. Не спрашивает, куда крик ушёл. Не спрашивает, что в земле выросло.

Леонтий сразу сказал:

— Нет.

Леший даже не повернулся.

— Покойник не платит. Покойник молчит.

— Человек не может быть платой.

— Может. Люди всем платят людьми. Князья — войной. Боги — мором. Бояре — крестьянами. Попы — словами, чтоб потом другие умирали. Леший честный: один в год.

— Это не честность.

— Это счёт.

Я молчал.

Потому что если открыть рот сразу, можно было сказать что-то слишком правильное. Или слишком страшное.

Леший ждал.

Не спокойно. Он ёрзал, чесал плечо, щёлкал зубами, срывал со шубы репейник, подбрасывал его на ладони, ловил ртом, выплёвывал. Но ждал.

Я спросил:

— Любой?

Леонтий резко повернулся ко мне.

— Всеволод.

Я не посмотрел на него.

— Любой? — повторил я.

Леший довольно закивал.

— Любой. Живой. Лучше злой. Злые крепче. Дольше гнутся. Хорошие быстро ломаются, скучно.

— Очень располагаешь.

— Леший старается.

Леонтий шагнул ближе.

— Ты сейчас не выбираешь злодея. Ты выбираешь право назвать человека кормом.

— А если он уже сам кормил других? — спросил я. — Если резал, насиловал, продавал детей, жёг дома? Если он такой же, как Доброгост, только хуже и без хорошей скатерти?

— Он всё равно человек.

— Вот поэтому ты и священник.

— Я священник не поэтому.

— Я понял. По особой любви к невозможным ответам.

Леонтий смотрел на меня тяжело.

Плохо смотрел.

Не обвинял даже. Хуже. Ждал, что я сам услышу, что говорю.

А я слышал.

Это была самая неприятная часть.

— В мире полно подонков, — сказал я. — Таких, которых не жалко.

— Жалко не жалко — не твоя мера.

— Моя, — сказал я и сам почувствовал, как плохо это прозвучало.

Метка под рубахой молчала.

Очень вежливо с её стороны.

Леший ткнул пальцем мне в грудь, но на этот раз не коснулся.

— Считальщик слово любит. Мера, мера. Кому в ямку, кому в корень. Нечай уже считает.

— Заткнись.

Он заулыбался шире.

— Хорошо. Значит, слышит.

Я выдохнул.

Воздух был холодный. Горло болело после дыма и ночи.

— Не дети, — сказал я. — Не бабы с рынка. Не случайный пьяный. Не тот, кто просто не туда свернул.

Леший скривился.

— Нечай выбирает долго.

— Нечай выбирает.

— Леший берёт.

— Да.

— Нечай не спрашивает.

Я посмотрел на Леонтия.

Он не отвёл взгляда.

И всё равно я сказал:

— Не спрашивает.

Леонтий отвернулся.

Лучше бы ударил.

Леший прыгнул, хлопнул себя по бокам, завыл тихо, почти радостно:

— Слышали? Слышали? Княжич год живому привязал! Узел новый! Старый хрясь, новый шшш!

Где-то в стене сарая скребнула мышь.

Леший повернул к ней голову.

— Слышала.

— Я не княжич, — сказал я машинально.

— И Леший не леший, — пропел он. — Все скромные, все врут, все живые пока.

Он вдруг вытянул руку.

— Первый завтра.

— Нет.

— Да.

— Я сказал: нет.

— Леший пустой.

— Я вижу.

— Не видит. Глазами люди только грязь считают. Леший пустой. Завтра первый.

— Я подумаю.

— Думай быстро.

— Найду.

— Если не найдёшь, голова будет спать.

Я поднял мешок.

— Мне надо спросить её сегодня.

— Тогда первый сегодня.

— Ты только что сказал завтра.

— Леший добрый был. Нечай торговаться начал. Доброта убежала.

Я шагнул к нему.

Он не отступил. Только оскалился.

— Дед.

— Что?

— К ночи будь готов.

— С живым?

— Я найду.

— Найдёшь? — он наклонился. — Нечай день будет людей щупать. Этот плохой? Этот кривой? Этот бабу бил? Этот хлеб украл? Тьфу. Люди все грязные. Только грязь разная.

— К ночи будь готов, — повторил я.

— А если нет?

— Тогда будешь думать, как допросить голову без жертвы.

Леший фыркнул.

— Тогда Леший будет думать послезавтра.

— Не будет послезавтра.

— У головы будет.

— К ночи, — сказал я.

Он покрутился на месте, будто спорил не со мной, а с воздухом, снегом, мышью и собственными локтями.

Потом ткнул в меня пальцем.

— К ночи. Живой. Тёплый. Не тухлый. Не старый совсем. Не больной.

— Ещё меню составь.

— Можно. Леший любит без зубной гнили.

— Иди.

Он исчез между сараем и стеной так резко, будто его туда втянуло.

Остался Леонтий.

Я ждал.

Он молчал.

— Скажи уже, — не выдержал я.

— Что?

— Что я чудовище.

— Ты не чудовище.

Почему-то стало не легче.

— Пока? — спросил я.

— Ты человек, который делает шаги туда, где чудовищу будет удобно.

— Красиво.

— Страшно.

— У меня мать в плену.

— Я знаю.

— Сестра. Девочка.

— Знаю.

— Если мы будем искать чистый путь, их переведут или убьют.

— Возможно.

— Не “возможно”. Переведут. Убьют. Снова пустят кровь ведьмам. Ты видел.

— Видел.

— Тогда не мешай.

Леонтий посмотрел на мешок.

— Я не могу благословить убийство человека ради колдовства.

— Я не просил благословения.

— Но хотел, чтобы я понял.

Вот тут он попал.

— Да, — сказал я. — Хотел.

— Я понимаю.

— И?

— От этого хуже.

Мы больше не говорили.

Голову я спрятал в старом угольном мешке. Дорогая скатерть, конечно, выглядела живописнее, но человек с окровавленной дорогой скатертью на рассвете привлекает внимание. Человек с грязным мешком из-под угля привлекает только желание отойти подальше. В Мерове это почти невидимость.

До казармы я дошёл, когда уже серело.

На дворе пахло мокрым деревом, дымом, навозом и клопами. Клопы, конечно, не пахли. Но после вчерашнего совета я чувствовал их как отдельную военную силу. У каждого войска свои союзники. У нас, похоже, были клопы, гнилые ремни и мыло, от которого люди чесались.

Вьюн сидел у стены и точил нож.

Разумеется.

Если когда-нибудь Вьюн умрёт, он, наверное, и в могиле будет что-нибудь точить. Нож, зуб, чужое терпение.

Он поднял глаза.

Увидел меня.

Увидел мешок.

Увидел лицо.

И улыбнулся.

— Десятник, — сказал он тихо. — Ты или гулял хорошо, или женился плохо.

— Спи.

— Я спал.

— Врёшь.

— Ну да. А в мешке что?

— Капуста.

— Капуста у тебя капает.

— Мокрая.

— И пахнет боярином.

Я посмотрел на него.

Вьюн поднял обе руки.

— Всё. Капуста. Мокрая. Благородная. Я капусту не видел, капусту не нюхал, с капустой не знаком.

— Через час подъём. Щиты. Новых отдельно. Малого не пускать вперёд.

— А ты?

— Я тоже.

— С капустой?

— Без.

Вьюн кивнул.

Но глаза у него стали внимательными.

— Помощь нужна?

Вот поэтому Вьюн был опасен.

Не потому что болтал. Болтали все. Вьюн болтал так, что за болтовнёй прятал слух, ум и руки. Он уже понял, что дело дурное. И всё равно предложил помощь.

Позже.

Не сейчас.

Сейчас, если я втяну Вьюна в голову, Лешего и плату живым человеком, он либо испугается, либо не испугается. Оба варианта были плохие.

— Нет, — сказал я.

— Как скажешь.

Не поверил.

Но замолчал.

Я спрятал голову в пустой ящик под сломанными щитами. Сверху кинул ремни, треснувший обод и кусок грязной мешковины. Доброгост из боярина превратился в складскую проблему. Быстрая карьера. Многим бы понравилась такая скорость.

Потом начался день.

Обычный.

Вот это было хуже всего.

После ведьм, огня, человеческой сделки и головы в ящике хотелось, чтобы мир хотя бы признал: да, сегодня день особенный, всё мерзко, все могут разойтись и пострадать по углам. Но нет. Люди вставали, чесались, ругались, ели кашу, таскали щиты, пытались выжить и портили мне совесть тем, что были живыми.