Новая должность, новые друзья, новое обвинение в воровстве удачи. Карьерный рост продолжался.

Берест поставил кружку на стол.

— Удачу не воруют, — сказал он. — Её проедают, пропивают и теряют по дороге. Если у кого-то люди дохнут чаще, пусть начнёт с ремней, дозоров и собственной головы.

Рысь развёл руками.

— Да я что. Я просто сказал.

— Вот и не говори просто.

На этом разговор вроде бы закончился.

Вроде бы.

Потом были ещё тосты. За Косаря — коротко и грубо. За живых — молча. За мёртвых — тоже молча, только дольше. Потом Сивак рассказал историю про десятника, которого собственные люди связали и сдали врагу, потому что он запрещал им пить перед маршем. История закончилась тем, что враг тоже запретил им пить, но уже навсегда. Смешно было не всем.

Я пил меньше, чем от меня ждали, и больше, чем стоило.

Вышел поздно.

Ночь была мокрая. Февраль, чтоб его. Месяц, когда зима уже надоела всем, включая саму зиму, но уходить она не собирается из чистой вредности. Снег у стен почернел, в колеях стояла вода, а поверх воды снова схватывалась тонкая корка льда. Над Меринкой тянуло холодом.

Город после полуночи не спал, а просто притворялся. Где-то лаяла собака. Где-то ругались пьяные. Где-то женщина смеялась так, будто завтра её не интересовало.

Я шёл к отрядному двору и думал, что надо проверить своих.

Десяток.

Мой десяток.

Очень поганое словосочетание. Сразу хочется отмыть руки.

Рябой наверняка уже спит вполглаза. Вьюн наверняка не спит и утверждает обратное. Гридя, скорее всего, пересчитывает деньги на кобылу, потому что люди с настоящей мечтой страшнее ростовщиков. Новые либо дерутся, либо делают вид, что не хотят.

В общем, хозяйство.

Раньше у меня было тело, метка, сулица и дурная судьба. Теперь ещё десять человек.

Цивилизация, мать её.

Я свернул к глухой стене, где улица шла между тыном и задними дворами лавок.

Старуха стояла у ворот, которых я раньше не замечал.

Обычная старуха. Сгорбленная, в тёмном платке, с узким лицом и руками, спрятанными в рукавах. Таких в городе сотни. Они продают травы, носят воду, ругают девок, отпевают чужие болезни и знают новости раньше сторожей.

Она посмотрела на меня и тихо сказала:

— Святослав.

Я остановился.

Вот так просто.

Не “Нечай”. Не “ратник”. Не “десятник”. Не “мил человек”, чтоб её.

Святослав.

Имя ударило не в уши. Ниже. В то место, где жила чужая память и делала вид, что она моя.

— Ошиблась, бабка, — сказал я.

Старуха не испугалась.

— Хозяйка не ошиблась.

— Какая хозяйка?

— Та, что ждёт.

— Имя.

— Здесь не называют.

Очень удобно. Люблю людей, которые приходят ночью, зовут тебя настоящим именем и сразу начинают загадки. Обычно после этого либо режут, либо женят. И неизвестно, что хуже.

Я посмотрел по сторонам.

Улица пустая. В окнах темно. Вода капала с крыши в бочку. Где-то за стеной храпел человек или очень усталая свинья.

Метка под рубахой молчала. Но это ничего не значило. Я уже знал места, где она вела себя не как должна. Курганы. Перводрево. Железная бляха сухого волхва, из-за которой время стало гладкой стеной, а Леший — скулящим стариком за пнём.

На метку полагаться было нельзя.

Вот радость-то.

— Передай хозяйке, — сказал я, — что поздно. Пусть ждёт утром.

Старуха наконец вынула руку из рукава.

На ладони лежал перстень.

Тяжёлый. Серебро потемнело от времени. Плоская площадка с резаным знаком Числобога. Не храмовая грубая метка, не ремесленная подделка, не купеческое украшение для тех, кто любит выглядеть причастным к тайнам. Родовая вещь. Дорогая. Старая.

И память Святослава узнала её раньше меня.

Холодный ободок касается виска.

Женская рука приглаживает волосы.

Голос сверху: “Не вертись”.

Запах сухих трав, тёплой ткани и масла для рук.

Мать.

Я взял перстень.

Пальцы сжались сами.

Старуха смотрела молча.

— Где? — спросил я.

— За Меринкой. В доме, где стены умеют молчать.

— Очень поэтично. Я спросил где.

— Проведу.

— Без имени?

— Имя скажет хозяйка.

Я должен был развернуться и уйти.

Дойти до отрядного двора. Поднять Вьюна, Рябого, пару крепких. Сказать Бересту. Послать за старухой людей. Обложить дом. Проверить. Не лезть ночью одному за материнским перстнем.

Вот ровно так сделал бы разумный человек.

К сожалению, разумный человек в этой истории вообще редко появлялся. А если появлялся, быстро уходил, не желая пачкаться.

Я сунул перстень за пазуху.

— Веди.

Старуха кивнула. Мы пошли к реке.

Меринка ночью была чёрной. Лёд у берегов стоял, посередине темнели полыньи, снег на переправе был затоптан санями и людьми. Через реку ходили пешком, пока февраль держал. Не везде, конечно. В Меринку провалиться — удовольствие короткое, зато бодрящее до смерти.

Прямо через Меринку ходили только дураки и те, кого потом весной находили ниже по течению. Старуха вела по бабьей тропе: криво, долго, зато мимо сторожей.

Мы шли почти час.

От одного примёрзшего вешка к другому, мимо старой проруби, вдоль темневших вмерзших жердей. Ветер полз по реке низко и зло. Лёд под ногами иногда потрескивал, и каждый раз я вспоминал, что пришёл сюда не только один, но ещё и после пьянки.

Умный княжич.

Перспективный.

На другом берегу старуха вывела меня к заросшему спуску, потом между огородами, мимо пустых гряд и низких плетней. Февральские огороды выглядели как кладбища для капусты: чёрные палки, мерзлая земля, снег, ямы, в которых можно оставить ногу и достоинство.

Усадьба стояла за высоким тыном, недалеко от боярских дворов. Не дворец, но крепко. Ворота с железными полосами. Сторож у калитки. Две собаки на цепях. Хозяйственные постройки, тёплый свет в окнах, запах дыма и еды. Нормальное богатое место, где люди прячут не только добро, но и грехи.

Провели меня не через главный вход.

Боком.

Через маленькую калитку, потом вдоль стены, мимо кладовой и тёмной конюшни, в боковую дверь. Если в доме действительно прятали жену и дочь Меровича, парадный вход был бы последним местом, куда надо вести сына.

Внутри было тепло.

Слишком тепло после улицы. Я снял шапку, вытер мокрый лоб рукавом. Старуха провела меня по узкому коридору, где горела одна лучина, потом остановилась у двери и постучала: два раза тихо, один раз громче.

Изнутри ответили:

— Веди.

Голос.

Я его не знал.

А Святослав знал.

Не полностью. Не как живой человек, который слышит мать и сразу становится сыном. Скорее как старая рана знает погоду.

Старуха открыла дверь.

Горница была большой.

Не бабья клетушка, не маленькая светёлка для тайных слёз, а нормальная боярская горница: стол, лавки, широкая печь, занавесы, низкие сундуки у стены, полки с посудой, два окна с плотными ставнями. Здесь можно было принимать гостей, прятать разговоры и, как позже выяснилось, устраивать очень бодрые семейные встречи с поножовщиной.

В горнице стояла женщина.

Не молодая. Но и не старая. Лицо бледное, собранное, волосы под тёмным покрывалом, руки сжаты перед собой. Рядом с ней — девочка лет десяти. Худая, большеглазая, в тёплой рубахе, с косой через плечо.

Женщина смотрела на меня.

Долго.

Потом сделала шаг.

— Святослав.

Сказала не как старуха на улице. Не осторожно. Не проверяя.

Так, будто это имя принадлежало ей раньше, чем мне.

Я молчал.

Она подошла ближе, подняла руку, но не коснулась лица. Остановилась в ладони от щеки.

— Лицо другое, — сказала она тихо. — А глаза... нет. Глаза его. И шрам.

Я сам не знал про шрам.

Память Святослава знала.

Маленькая белая полоска у виска, почти под волосами. В детстве упал с лестницы у женской половины, разбил голову о край сундука. Мать тогда ругалась не на него, а на лестницу, сундук, служанку и весь мир сразу. Очень справедливо. Мир виноват почти всегда, просто доказать трудно.