Кривец не стал тянуться к мёду. Сначала доложил.

Правильно. Берест смотрел.

— Копья длинные пошли в трещины у пяток. Два уже обмотали, но это до первого сильного удара. Щиты тяжёлые тоже садятся. У трёх края разбиты, у одного ремень гнилой. Ещё выход-два, и будут не щиты, а воспоминание о дереве.

— Сколько заказать?

— Длинных — шесть. Щитов тяжёлых — четыре. Ремней больше, десятка два. Ремень — мелочь, пока не лопнет.

— Не мелочь, — сказал Берест.

— Вот и я говорю.

Кривец снова замолчал и наконец взял кружку. Глаз у него был один, зато, видимо, за двоих. Такой человек не орал, не шутил, не давил весом. Он просто видел, что у щита край разбит, у копья пятка треснула, у ремня кожа пошла гнилью. Очень неприятный тип для любого беспорядка. Беспорядок при нём чувствовал себя голым.

— Рысь.

Рысь сидел напротив меня. Худой, жёлчный, с лицом человека, который даже в хорошей каше найдёт предательство. Он пил быстро, но не веселел. Опасный тип. Весёлый пьяный хотя бы шумит. Тихий пьяный копит.

— В казарме клопы, — сказал Рысь.

Сивак хмыкнул.

— У тебя или у людей?

— У людей — значит, у меня. Они не спрашивают, кого кусать.

— Сколько? — спросил Берест.

— Много. В углу у печи, под старой полкой. Надо вар купить, щели пройти, солому вынести, нары протравить. Если не сделать, через неделю люди будут спать стоя, а потом в строю клевать носом.

Я посмотрел на Рыся с новым уважением.

Не с любовью, конечно. Любовь — лишнее. Но человек, который на пьянке говорит о клопах как о боевой угрозе, понимает войну лучше многих героев.

— Сделаем, — сказал Берест. — Завтра после полудня. Людей из казармы вывести. Сменную солому дать.

— И мыло старое вернуть, — добавил Сивак.

— Мыло понял.

— Не просто понял, — сказал Кривец. — Если новое мыло оставишь, клопы сами уйдут. Им тоже жить хочется.

За столом засмеялись.

Даже Берест чуть шевельнул губами.

Дальше пошли остальные. Борзун, круглый лицом, но с руками мясника, попросил новые наконечники для сулиц. Старые после последних вылазок пошли кто в землю, кто в кости, кто в неизвестном направлении. Очень распространённая судьба полезных вещей.

Ярема, молодой для десятника и поэтому слишком аккуратный, сказал, что у него двое новиков ещё не держат щит как надо. Но сказал не жалобой, а как работу: поставит к старшим, гонять будет утром и вечером. От Береста просит только лишний час на двор после общего упражнения.

Берест разрешил.

Шестой, Мокша, почти всё время молчал. Низкий, тёмный, с носом, сломанным так давно, что тот уже стал отдельным характером. Он попросил не вещь, а людей.

— Добрать надо, — сказал он. — Не мне одному. По десяткам дырки. Если Косарь выбыл, если Нечай взял его остаток, если раненые ещё неделю лежат — у нас полный состав только на счёте. В строю нет. Человек десять надо.

Берест не ответил сразу.

Все притихли.

Вот это уже было серьёзнее мыла, клопов и ремней. Хотя мыло, клопы и ремни, как выяснилось, тоже были серьёзными, просто не любили выглядеть важными.

— Где взять? — спросил Берест.

Мокша пожал плечами.

— Где всегда. Из городских, из беглых, из тех, кто хочет есть, из тех, кому выбирать поздно. Но брать надо сейчас. Пока учить есть кому. Потом возьмём — они нам строй испортят.

— Новиков после пьянки обсуждать — дурная примета, — сказал Сивак.

— После боя ещё дурнее, — сказал Мокша.

И на этом шутка умерла.

Берест провёл пальцем по столу, будто чертил невидимую счётную доску.

— Десять человек, — сказал он. — Лучше двенадцать. Двое уйдут сразу. Один окажется гнилой. Один сбежит. Останется сколько надо.

Я слушал и мотал на ус.

Усов у меня, правда, для этого не хватало. Но выражение хорошее.

Вот он, другой уровень войны.

Не там, где ты орёшь, машешь железом и стараешься не получить стрелу в лицо. Это я уже видел. Это было понятно, неприятно и честно.

А здесь война состояла из мыла, клопов, хромой кобылы, треснувших копий, тяжёлых щитов, гнилых ремней, сменной соломы, новых людей, которых ещё надо найти, накормить, вооружить, научить не убивать соседей по строю и не умирать от первого испуга.

Очень романтично.

Певцы об этом почему-то молчат. Никто не поёт: “Ой вы, щиты тяжёлые, ремешки гнилые”. А зря. Без ремешка щит превращается в доску. Без доски человек превращается в мясо. Вот тебе и вся высокая поэзия.

— Нечай, — сказал Берест.

Я поднял взгляд.

— У тебя?

У меня.

Вот оно. Новая должность. Раньше можно было сидеть и думать, что всё это разговоры старших людей. Теперь спрашивали меня.

Я хотел сказать: “у меня всё хорошо”. Прекрасная фраза. Её обычно говорят перед тем, как всё становится плохо.

— Люди притёрлись не все, — сказал я. — Новые смотрят, где можно не слушать. Рябой держит край, Вьюн воровать у своих пока не пробует, но я бы не называл это победой. Гридя в центре стоит крепко. Малого первым ставить нельзя. Ещё пару дней гонять щиты и смену мест.

— Это люди, — сказал Берест.

— Мои, — ответил я.

Он кивнул.

Правильно ответил, значит.

— Не твоё?

Я подумал.

— Щит один заменить. У Малого. Старый край ведёт, он им сам себе обзор закрывает. Ещё ножей коротких два. В тесноте пригодятся. И ремней. Ремни всем нужны.

— Ремни понял.

Сивак поднял кружку.

— Видишь, новенький уже понял главное. Война держится на ремнях.

— На ремнях и мате, — сказал Кривец.

— Мат свой, ремни общие, — сказал Берест. — Ремни закуплю.

Кружки снова пошли по столу.

Вот теперь пьянка стала больше похожа на пьянку. Доклады кончились, люди расслабились, мясо начали есть по-настоящему, мёд пошёл веселее. Но что-то уже изменилось. Я увидел этих людей не просто как шесть чужих десятников за столом. Сивак — тяжёлый, грубый, но своих держит как бревно в стене. Кривец — тихий глаз, который замечает ремень раньше смерти. Рысь — клопы, яд в голосе и мысли, которые лучше не оставлять в темноте. Мокша — молчун, считающий людей не хуже Береста.

Плохая компания.

То есть подходящая.

Сивак хлопнул меня по плечу так, что мёд в кружке дрогнул.

— Ну что, Нечай. Допрыгался.

— Не прыгал.

— Значит, донесли.

— Тоже не просил.

— А кто ж спрашивает? Должность — она как понос. Пришла — держи.

За столом хмыкнули.

Вьюн бы оценил. Жаль, его не пустили. Хотя нет, не жаль. Вьюн на офицерской пьянке был бы катастрофой с пальцами.

Рысь покрутил кружку.

— Удачный он, — сказал Сивак. — У Косаря люди целые были, теперь у него.

— Удачный, — повторил Рысь.

Слово легло на стол нехорошо.

Берест посмотрел на него.

— Говори, раз начал.

Рысь усмехнулся.

— А что говорить? Все и так видят. У Косаря десяток живой был. У Нечая теперь живой. А у нас после каждой вылазки дырки. Может, он не своих бережёт, а чужую долю к себе тянет?

Сивак заржал первым.

Остальные подхватили.

Не все сразу.

И вот это “не сразу” мне очень не понравилось.

— Ты ещё скажи, он по ночам у наших щитов счастье выскребает, — сказал Сивак. — Ножиком. Как сало с доски.

— А почему нет? — Рысь пожал плечом. — Времена такие. У каждого свой промысел.

— Мой промысел проще, — сказал я. — Я ору на людей раньше, чем они делают глупость.

— И всё?

— Нет. Иногда бью.

Сивак снова заржал.

Ещё двое тоже. Берест не смеялся. Рысь улыбался. Плохо улыбался. Не потому что шутка удалась, а потому что бросил камешек и теперь слушал, куда он покатится.

А покатился он недалеко, но не остановился.

Я видел, как Ярема отвёл взгляд в кружку. Мокша почесал сломанный нос и не стал ничего говорить. Кривец вроде бы улыбнулся, но его белёсый глаз остался неподвижным. Так улыбаются люди, которые хотят показать, что не поверили. А значит, успели подумать.

Очень приятно.