Я и не заметил, что снова стал командиром. Надеюсь, этих двоих мне на своем горбу тащить не придется, как Микулу. Ладно еще Ждан, а вот под Буряем я просто переломлюсь, вон, какая туша, килограммов сто пятьдесят, не меньше.

Утром деревня провожала нас так, будто сама ещё не решила, кого выпускает за ворота: добытчиков, дураков или будущих покойников. Небо висело низко. Дым из труб не поднимался, а стлался вдоль крыш, цеплялся за жерди, за голые ветви, за старую липу с выцветшими лоскутами. Снег под ногами скрипел сухо и сердито.

Буряй пришёл первым.

На плече у него лежала длинная рогатина: толстое древко, широкий железный наконечник и поперечная перекладина ниже острия. В другой руке Буряй нёс тяжёлую дубинку. Лук висел за спиной, рядом болтался колчан.

Ждан появился следом. Тоже с рогатиной, но без дубины. Лук у него был короче Буряева, тёмный, потёртый у рукояти. Колчан выглядел почти пустым, пока он не повернулся боком: стрел там хватало, только большинство какие-то странные. Я присмотрелся, у многих стрел вместо нормального наконечника был привязан гладкий камень или обточенная костяная болванка.

— Птицу бить, — сказал Ждан, заметив мой взгляд. — Или белку. Железом по мелочи — только шкуру портить. Да и потерять можно.

Буряй вытащил из колчана одну стрелу и показал.

— Железные дорогие. У меня вот две настоящие есть. У него тоже две. Остальное — чтоб не жалко на мелочь было.

— Понятно и разумно, - одобрил я.

Молчан стоял у ворот, рядом с ним толпились мужики, женщины, мальчишки, старики. Мне показалось – вся деревня полным составом.

— У старого ельника шатун ходит, — сказал Молчан. — Два дня назад корову задрал у дальнего заимка. Зверь голодный, дурной. В берлогу не лёг, значит, от зимы у него в голове уже все смешалось.

— Ну, мы не в ту сторону идем, - сказал Ждан. - Пусть там и ходит.

Я не стал вступать в беседу. Местные здешнюю географию знали гораздо лучше.

У плетня кто-то мелкий протиснулся между взрослыми. Рыжий вихор, маленькая шапка набок, нос красный от мороза. Ему было лет одиннадцать или двенадцать, не больше. Ещё мелкий, костлявый, в коротком полушубке не по росту, с рукавами, из которых торчали тонкие красные запястья. Помню его – Нечай. Тот самый малец, что вчера окрестил меня Дядей.

Нечай подбежал ко мне и, прежде чем я успел отступить, вцепился в пояс и прижался лбом к моей груди. Я застыл, не ожидая проявления столь теплых чувств. Деревенские засмеялись.

— Спасибо, дядь, — сказал Нечай быстро. — Я вчера Поську через бедро кинул. Он прямо в сугроб улетел! Потом Еношку! Он в навоз не попал, но тоже хорошо получилось!

— Не хвастайся.

— Я не хвастаюсь! Я благодарю.

— Он у тебя нож украл, — тихо сказал Леонтий у моего плеча.

Я опустил взгляд, но резких движений делать не стал. Ну его этот нож, у меня еще есть. А портить отношения с деревней – плохая идея, если хочешь получить от нее лошадь и сани.

Нечай уже отскочил на шаг и смотрел невинно, как щенок возле разбитой миски.

— Иди домой, - сказал я пацану и тот мне улыбнулся широк-прешироко и честно-причестно.

— Я и так дома.

— Тогда иди туда, где тепло. Вон, нос синий уже.

Он хотел ответить, но из толпы вышла женщина с жёстким лицом и схватила его за ворот.

— Куда полез? Опять под ноги? Пошёл отсюда, пока Хавка не увидел.

Нечай сразу сник. Не испугался — сжался привычно, будто удар мог прилететь с любой стороны. Женщина потащила его назад. Он оглянулся на меня и скривился. Я сделал вид, что ничего не заметил.

Мы вышли за околицу, когда солнце ещё только угадывалось за серой пеленой.

Молчан подошел к парням и сказал:

— До схрона дошли, посмотрели, оценили и назад. Не геройствуйте и с собой ничего не тащите, после на санях все вывезем. Если почуете по дороге, что чужак врёт, возвращайтесь без него.

Сначала дорога тянулась между редких полей, занесённых снегом. Потом пошёл перелесок, потом лес сомкнулся плотнее. Саней у нас не было, коня тоже. Деревня не дала, а то вдруг я нарочно это все придумал, парней убью и сани украду. Всё, что мы взяли, лежало на плечах: рогатины, луки, припасы.

Я остановился, когда последние крыши скрылись за деревьями. Буряй сразу нахмурился.

— Уже передумал, дядька?

Кличка прилипла быстрее репейника. Вышло это так, будто так меня звали вчера, позавчера и всю жизнь.

— Нет, не передумал. Слушайте правила.

Ждан поднял брови.

— О, началось. В деревне правила, здесь правила, даже в драке у тебя правила! Скучный ты дядька и очень нудный.

— На дороге держимся заодно. Если я сказал лечь — падаете. Если сказал молчать — молчите. Если кто-то увидел след, зверя, дым, человека — говорит сразу. Без геройства и без тайных подвигов. И не болтать лишнего, соблюдать тишину. Короче – я главный, вы – подчиненные.

Буряй покосился на Ждана.

— Это он тебе.

— Мне только про тишину. Остальное – тебе.

— Это вам обоим поровну, - сказал я. – Если не согласны с правилами, идите домой прямо сейчас. А я дальше пойду, может в другой деревне люди будут поумнее, им и схорон достанется.

Они переглянулись. Синхронно кивнули, а Ждан еще и закрыл рот ладонями.

Ну и ладушки подумал я, кивнул им и пошел дальше. Через несколько десятков шагов сказал:

— В схроне есть не только оружие и припасы.

Ждан сразу перестал улыбаться.

— Что ещё? Серебро да золото?

— Слюдяной гроб, а в нём девушка. Живая.

Буряй остановился так резко, что рогатина стукнула о ветку.

— Живая?

— Да.

— А что она там ест?

— Ничего не ест. Она там, как бы спит.

— А в деревне сказать не мог? – спросил Ждан.

— Если бы сказал в деревне, Молчан никого со мной не отпустил бы. Вы, самое главное его не трогайте. И своим потом это скажите. Гроб сдвинуть нельзя, поэтому я не соврал, когда говорил, что ваше все, что можно оттуда унести.

— А больше ты ничего не забыл раньше сказать? – спросил Ждан. – Может там дракон какой? Или проклятие над добром висит?

— Ничего такого нет, - заверил я их. Хотя и сам был не до конца уверен, что к тому гробу прилагается.

— Значит, еще одно правило такое: гроб не трогать, - сказал Ждан. – Уже многовато. Запомнить бы все.

— Да.

— А если она попросит?

— Она спит.

— А если проснётся?

— Тогда и будем думать. Все, хватит болтать, идем.

Лес постепенно забирал деревенский шум. Сначала исчезли голоса, потом запах дыма, потом ощущение, что за спиной ещё есть люди, которые могут выйти и окликнуть. Остались только снег, чёрные стволы, низкие еловые лапы и наши следы.

Я показывал им то, на что сам смотрел: где снег под кустом осел не от ветра, где ветка сломана не зверем, где на коре свежая царапина. Служба на границе учит замечать такие мелочи.

Очень быстро стало ясно, что учитель из меня выходит так себе. Буряй мог не заметить тонкую зарубку под смолой, зато сразу видел, где через кусты протискивался тяжёлый зверь или человек с мешком. Ждан не ошибался в свежести следа под настом: приседал, трогал снег пальцем, нюхал, слушал, как корка ломается. Они с детства бегали по этим лесам. И чем дальше мы шли, тем меньше это было похоже на урок, где один знает, а двое слушают. Скорее, наша тихая беседа перешла в соревнование, кто чего больше заметит.

— Тут кто-то был, — сказал Ждан у поваленной ели.

Я тоже уже видел. На снегу, почти рядом с нашим следом, лежала маленькая, недавно сломанная ветка.

— Это человек, — сказал Ждан. — Не волк и не лиса. Человек.

Я был с ним согласен, снег примят специфически, хотя самих следов разобрать на нем было нельзя.

Мы разошлись без слов. Буряй остался на видном месте, будто просто поправляет ремень у колчана. Ждан ушёл влево, в низкий ельник. Я сделал вид, что рассматриваю след у корня, а сам слушал.

Снег хрустнул справа. Я резко шагнул назад, ухватил кого-то за ворот и выдернул из-за куста.