Никто не шевельнулся.

Я снял с них медвежьи клыки. После шатуна Нечай долго чистил и сверлил их, спорил со Жданом, кому какой достанется. Буряй сказал, что клык силы не прибавит. Ждан ответил, что Буряю уже и некуда. Нечай смеялся так, будто мы сидели у печи, а не среди снега и крови.

Клыков, вместе с моим, было четыре. Братство Медведя, как назвал нас тогда Нечай.

Я повесил все четыре себе на шею.

Сжечь тела было нельзя — огонь увидят с заставы. Земля промёрзла, могилу не выкопать, да и времени нет. А где-то рядом могли идти морановичи. Я уже видел, что они делают с мёртвыми, и не собирался оставлять им Ждана, Буряя или Нечая.

Пришлось взять топорик.

Леонтий шагнул ко мне.

— Всеволод, не надо.

— Надо.

— Это уже не они.

— Пока почти они. А если встанут, будут уже совсем не они.

Он закрыл глаза и больше не мешал.

Топорик был тупой, руки скользили и не слушались. Несколько раз я останавливался, потому что ничего не видел от слёз, потом продолжал.

Чтобы Ждан не поднялся с пустыми глазами. Чтобы Буряй не пошёл за мной чужой походкой. Чтобы Нечай не позвал голосом, которого у него уже не должно быть. Я рубил головы своим друзьям, размазываясь по лицу кровь и слезы, а рядом стоял молчаливый призрак и укоризненно наблюдал за процессом.

Когда я закончил, начало светать.

Головы спутников отнёс под корни вывороченной ели, засыпал снегом и накрыл лапником. Тела стащил в овраг. Буряя почти не смог сдвинуть: тянул ремнём, упирался ногами, падал и снова вставал. Двух дружинников спрятал отдельно, подальше от дороги. Им тоже отрубил головы, но уже почти без эмоций. Наверное, выгорел.

Когда всё закончилось, Леонтий сказал:

— Я не буду тебя утешать. И не стану говорить, что ты не виноват.

— Потому что я виноват.

— Но я скажу одно. Ничего не свершается в мире без воли божией…

- Вот потому я и атеист, - хмуро сказал я. - Все, Леонтий, заткнись. И так тошно.

Я ждал продолжения проповеди, молитвы или укора. Он промолчал. И правильно.

Сани столкнул в овраг, лошадь отвёл в сторону и отпустил. Она постояла, фыркнула и медленно пошла по дороге туда, где пахло людьми и овсом.

Я уже собирался уходить, когда услышал хлопанье крыльев. На снег возле убитых дружинников сели два ворона. Один прошёл боком к хромому, второй сразу прыгнул к седому.

— Опять вы, — сказал я.

Один ударил клювом мёртвого в лицо. Второй захлопал крыльями, отгоняя его от своей добычи.

Пусть едят, подумал я и ушел.

К своему коню я вернулся ближе к полудню. Он лежал в ельнике и подняться уже не мог. Передняя нога распухла, снег вокруг был истоптан попытками встать. При моём появлении конь повернул голову и тихо фыркнул.

Я сел рядом, погладил его по шее.

— Не довёз ты меня…

Он моргнул.

— Да и я тоже никого не довёз.

Сидел долго, пока пальцы не перестали слушаться. Потом взял нож. Нельзя заставлять животное страдать.

Метка не отозвалась. Ни теплом, ни болью. Знак брал только человеческую смерть. Или только ту, которую Числобог считал нужной. Теперь это ничего не меняло.

Я забрал сумку, ремни, кусок попоны, немного овса и верёвку. Остальное оставил.

— Больше не оставлю живого врага за спиной, — сказал я себе. Леонтий ничего не сказал, он видел, меня сейчас лучше не трогать.

Перед глазами стоял Ждан, до последнего ждавший Сварога. Буряй, рванувшийся не спасать себя, а дать Нечаю последний шанс. Нечай, слишком лёгкий для петли, зовущий меня из темноты. Эта сцена будет сниться мне каждую ночь.

Под одеждой били друг о друга четыре медвежьих клыка.

К утру я уже не помнил, сколько раз падал.

Лес тянулся одинаковый: ели, серые стволы, снег, низкое небо между ветками. Иногда попадалась звериная тропа, и тогда идти становилось легче. Иногда приходилось продираться прямо через кусты, цепляя одеждой сучья и проваливаясь почти по колено.

На мне всё ещё были велесовские вещи: кольчуга, шлем, тёмный плащ, меч у пояса, лук за плечом. Чужое железо спасало от холода и случайного удара, но идти в нём было тяжело. Кольчуга тянула плечи. Шлем давил на затылок. Плащ намок по краю и цеплялся за кусты. Лук бил по спине, хотя толку от него уже не было.

Стрел не осталось.

За ночь и утро я трижды видел зайцев. Один выскочил почти из-под ног, серый, худой, с длинными ушами. Я успел сорвать лук, вложить стрелу и пустить её куда-то между елей. Заяц исчез, стрела тоже. Потом над просекой поднялись крупные птицы, тёмные, тяжёлые. Я выстрелил дважды. Одна стрела ушла в снег, вторую сожрал ельник. Позже ещё один заяц долго сидел под кустом, будто сам просился в котелок. Я целился медленно, задержал дыхание, пустил — и попал в берёзу в двух шагах от него.

После этого лук остался просто деревяшкой с тетивой.

Рана в боку тянула ровно и тупо. Бедро, полоснутое ножом старого дружинника, ныло при каждом шаге. Повязка на нём давно сбилась. Я несколько раз останавливался, прислонялся плечом к дереву и ждал, пока перед глазами перестанут плавать тёмные пятна.

Потом шёл дальше.

Дорога оставалась справа. Иногда я видел её между деревьями: ровную, утоптанную, с тёмной полосой от полозьев. По ней можно было бы идти быстрее. Не проваливаться, не спотыкаться, не терять силы на каждый овраг.

Но на дороге спрашивают имя.

Смотрят на одежду.

На кровь.

На руки.

На то, почему человек один, без коня и без саней, идёт из стороны заставы.

Мне нечем было отвечать.

Под одеждой стукнули друг о друга медвежьи клыки. Я остановился, прижал ладонь к груди и долго стоял, согнувшись. Не потому что боль стала сильнее. Она и так никуда не уходила. Просто этот короткий сухой звук каждый раз возвращал меня туда, к саням, к снегу, к петлям.

Один клык Ждана.

Один Буряя.

Два Нечая.

Я сам снял их с мёртвых. Сам повесил себе на шею. Теперь шёл с ними через лес и уже не мог представить, что когда-нибудь сниму.

Леонтий появился ближе к полудню. До этого он, наверное, держался где-то рядом, но я его не видел. Может, не хотел видеть.

Он шёл сбоку, не оставляя следов, и молчал.

Я тоже молчал.

Долго.

Потом он спросил:

— Далеко до Горыни?

— Пешком — далеко.

— Значит, надо искать ночлег.

— Коня.

Леонтий посмотрел на меня.

— Коня не просят на ночь.

— Я и не собираюсь просить.

Он ничего не ответил. Только отвернулся к дороге, будто там, за деревьями, можно было найти другое решение.

Другого решения не было.

Граница давно осталась позади. Я уже шёл по Меровскому княжеству. По земле, которую должен был назвать своей, если вообще дойду до Мерова и если Меров не сожрёт меня раньше. Здесь люди должны были жить под моей рукой. Пахать, кормить детей, платить князю, ругаться на сборщиков, бояться набегов и ждать от власти хоть какого-то порядка.