А я шёл к ним из леса в велесовской кольчуге и с сулицей в руке.

К вечеру я почуял дым.

Сначала не увидел — именно почуял. В сыром воздухе потянуло горелой берёзой, печной сажей и чем-то кислым, домашним. Потом между елями мелькнул просвет, и над ним поднялась тонкая серая нить.

Я опустился на одно колено.

Слушал.

Собака залаяла далеко, лениво, не на меня. Потом ударил топор. Один раз. Второй. Кто-то во дворе кашлянул. Скрипнула дверь.

Хутор.

Небольшой, бедный, но живой.

Я обошёл его с подветренной стороны и лёг за грудой валежника. Оттуда было видно почти весь двор: изба с низкой крышей, хлев, сенная пристройка, поленница, маленький амбар на коротких столбах. За плетнём стояла лошадь. Не дружинный конь, не княжеская лошадь. Низкая рабочая кобыла, широкая в груди, мохнатая, с тяжёлой головой. Она жевала сено и время от времени мотала ушами.

Лучше, чем идти пешком.

Возле поленницы хозяин колол дрова. Лет сорока, может, больше. Плечи крепкие, борода с проседью, на ногах старые валеные сапоги, на поясе нож. Не воин, но топор держал уверенно.

Из сеней вышла женщина с ведром. За ней показалась старуха в тёмном платке. Мальчишка лет двенадцати или тринадцати тащил охапку хвороста и всё оглядывался на собаку, которая крутилась возле крыльца. Собака была лохматая, рыжеватая, с умными настороженными глазами.

Мальчишка поставил хворост криво. Несколько веток рассыпались.

— Радим! — крикнула женщина. — Не бросай как попало.

— Да не бросал я.

— А это кто бросал?

— Само.

Хозяин поднял голову.

— Подбери.

Мальчишка хотел что-то ответить, но передумал. Нагнулся, собрал ветки, сунул их под навес и пнул снег носком сапога.

Нечай тоже так пинал снег, когда злился и не хотел показывать.

Я закрыл глаза.

Не помогло.

Леонтий стоял рядом с валежником.

— Можно попросить, — сказал он.

Я смотрел на двор.

— Нет.

— Они могут дать хлеб. Может быть, дадут тряпку на перевязку.

— А коня?

Леонтий промолчал.

— Раненый человек без имени, в крови, один, из леса, просит коня. Они дураки?

— Не все люди сразу зовут стражу.

— А если позовут?

— Тогда уйдёшь.

Я повернул к нему голову.

— Не уйду.

Леонтий понял сразу. У него изменилось лицо, но голос остался тихим.

— Почему?

Я смотрел на кобылу у плетня.

— Потому что если откажут, я всё равно возьму.

Он долго молчал.

— Тогда ты прав, — сказал он наконец. — Это уже не просьба.

Я не ответил.

Солнце опустилось ниже. Тени от забора потянулись по снегу. Хозяин закончил с дровами, воткнул топор в колоду и пошёл к хлеву. Собака проводила его взглядом, потом подняла морду и вдруг замерла.

Я понял, что она меня почуяла, за миг до того, как она залаяла.

Не лениво.

Не от скуки.

Резко, зло, прямо в мою сторону.

Хозяин обернулся. Мальчишка выпрямился у навеса. Женщина остановилась с ведром в руках.

Собака бросилась к плетню.

Я поднялся.

Дальше ждать было нельзя. Если я уйду сейчас, они всё равно поймут, что в лесу кто-то есть. Хозяин возьмёт топор, мальчишку загонит в избу, собаку пустит по следу или сам побежит к соседям. А мне нужен был конь.

Я вышел из-за валежника с сулицей в руке.

Собака залаяла ещё злее. Хозяин схватил топор, который торчал в колоде. Мальчишка метнулся к сеням. Женщина ахнула и выронила ведро. Вода плеснула на снег.

Хозяин первым делом посмотрел не на лицо, а на кольчугу, плащ и меч.

— Велесов? — спросил он.

В голосе было больше злости, чем страха.

Я не ответил.

Он сжал топор крепче.

— Чего тебе надо? Уже брали на прошлой неделе.

— Топор брось, — сказал я.

Он не бросил.

— Велесовским теперь и по хуторам мало? До кур дошли?

— Топор брось.

— Сам бросай железо, господин.

Он сказал «господин» так, будто хотел плюнуть.

Я сделал шаг.

Собака рванулась вперёд, но хозяин резко крикнул:

— Стоять!

Она остановилась, рыча.

— Второй раз не скажу, — сказал я.

Хозяин перевёл взгляд на сулицу. Потом на мою руку. Потом на лицо. Он видел, что перед ним не пьяный дружинник и не обозный вор. Я был ранен, устал и не собирался торговаться.

Он понял.

Топор упал в снег.

— Женщина, — сказал я, не отводя от него взгляда. — Собаку к крыльцу. Быстро.

Она не двинулась.

— Быстро.

Хозяин сказал:

— Лада. Делай.

Женщина подошла к собаке, схватила её за ошейник и потянула к крыльцу. Собака рычала, упиралась лапами, но хозяйку слушалась. Старуха стояла в дверях и смотрела на меня сухими тёмными глазами.

Мальчишка исчез в сенях.

Я сразу это отметил.

— Парня назад.

Женщина побледнела.

— Он малой.

— Назад.

Хозяин сжал кулаки.

— Не тронь его.

— Тогда позови.

Он стоял так несколько мгновений. Потом повернул голову к избе.

— Радим! Выйди.

Тишина.

— Радим!

Мальчишка вышел не сразу. В правой руке он держал нож. Маленький, хозяйский, но острый. Он пытался держать его за бедром, чтобы я не заметил.

Я заметил.

— Брось нож, — сказал я.

Радим замер.

— Брось.

Он посмотрел на отца.

Тот тихо сказал:

— Брось, сын.

Мальчишка не бросил.

Я пошёл к нему.

Он бросился сам.

Быстро, зло, почти без страха. Не крикнул, не замахнулся издалека, а прыгнул прямо под сулицу, как будто хотел вцепиться мне в живот и ударить снизу.

Нечай тоже мог бы так.

Я отбил его руку древком. Нож улетел в снег. Радим вскрикнул от боли, но не упал, попытался ударить меня плечом. Я развернул его, подсёк ногой и прижал к земле коленом между лопаток. Не сильно. Достаточно, чтобы он понял: ещё движение — будет хуже.

Женщина закричала.

— Тихо, — сказал я.

Хозяин сделал шаг ко мне.

Я поднял сулицу и упёр наконечник ему в грудь.

— Ещё шаг — и мальчишка останется без отца.

Он остановился.

Радим подо мной дёргался, хрипел от злости.

— Велесовская падаль! — выкрикнул он.

— Не велесовская, — сказал я.

— А какая?

— Сегодня просто падаль.

Он перестал дёргаться. Может, ожидал оправдания. Может, угрозы. Может, удара.

Я отпустил его не сразу.

— Лежать.

— Пусти!

— Лежать, сказал.

Хозяин тяжело дышал.

— Что тебе нужно?

— Конь. Еда. Сухая одежда. Овёс. Тряпки на перевязку. Игла, нитка. Соль, если есть. Фляга.

Он смотрел на меня так, будто я уже ударил его топором.

— Конь один.

— Вижу.

— Без него я дров не вывезу. Весной пахать нечем будет.

— Доживи до весны.

Женщина у крыльца тихо сказала:

— Детям чем жить?

Я поднялся с мальчишки и отступил на шаг, чтобы видеть всех сразу.

— Живыми.

Она зажала рот рукой.

Старуха на крыльце вдруг сказала:

— Не велесовский он.

Хозяин резко посмотрел на неё.

— Мать.

— Не велесовский, говорю. Те приходят сытые. Этот из могилы вылез.

Мне не понравилось, как она сказала. Слишком близко к правде.

Хозяин медленно нагнулся к Радиму, поднял его за плечо. Мальчишка хотел вырваться, но отец удержал.

— Делайте, что он велит, — сказал хозяин.

Женщина всхлипнула.

— Твердята...

— Делай.

Я не входил в избу первым. Заставил хозяина идти впереди. Женщину оставил у крыльца с собакой, старуху — у двери. Радима держал перед собой. Не как щит. Скорее как напоминание: если он снова кинется, я могу не успеть быть мягким.

В избе было тепло.

От этого стало хуже.

Пахло хлебом, дымом, кислой капустой, овчиной, старым деревом. У печи лежали детские лапти. На лавке — недошитая рубаха. У окна стояла маленькая деревянная лошадка с отломанным ухом.

Я отвёл взгляд.

— Одежду, — сказал я.

Хозяин достал из сундука старую, но сухую свиту, штаны, рубаху, запасные портянки. Не новые. Зато чистые и целые.