— Еду.

Лада вошла молча. Достала хлеб, сухари, кусок сала, маленький мешочек соли. Руки у неё тряслись. Она пыталась не смотреть на меня.

— Овёс.

— В амбаре, — сказал Твердята.

— Собери.

Пока он ходил, я перевязал бок. Старая повязка уже пропиталась кровью и прилипла. Когда я отодрал её, в глазах потемнело. Я сел на лавку, стиснул зубы и промыл рану водой из ковша. Лада стояла рядом и смотрела, как я неловко тяну новую тряпку.

— Так не затянешь, — сказала она вдруг.

Я поднял глаза.

Она сама испугалась своих слов.

— Подойди, — сказал я.

Твердята дёрнулся.

— Нет.

— Я не трону её.

— Ты уже всё тронул.

Я посмотрел на него.

Он отвернулся первым.

Лада подошла. Быстро, зло, почти не касаясь меня, но перевязала лучше, чем я смог бы сам. Когда затягивала узел, я непроизвольно вдохнул через зубы.

— Больно? — спросила она.

Не с жалостью.

С ненавистью.

— Да.

— Хорошо.

Я кивнул.

— Хорошо.

Она отступила.

Радим стоял у печи и смотрел на меня так, как смотрят на волка, которого ещё не успели добить.

Я достал кошель, снятый со старого дружинника. Там были мелкие монеты. Немного. Жалкая горсть, почти ничего против коня.

Основное серебро пропало вместе с санями. С теми санями, на которых ещё вчера ехали Ждан, Буряй и Нечай.

Я высыпал монеты на ладонь, отсчитал половину и положил на стол.

Твердята посмотрел на них и усмехнулся.

— Это не конь.

— Знаю.

— И не четверть коня.

— Знаю.

— Тогда зачем?

Я завязал мешок с едой.

— Верну.

Он почти рассмеялся. Смех вышел сухой, злой.

— Кто ты такой, чтобы возвращать?

Я помолчал.

Имя могло убить их не хуже моего ножа. Если оно выйдет за двор, если кто-то донесёт, если Борятины люди узнают, что здесь дали коня Святославу Меровичу, разбираться не будут. Никому не будет дела, просили их или грабили.

Но без имени обещание было пустым.

Я сказал:

— Святослав Мерович.

В избе стало тихо.

Лада отступила на шаг. Старуха у двери медленно коснулась лба и груди, как человек, который не знает, кого сейчас лучше просить о защите. Твердята побледнел, но не поклонился. Радим перестал щуриться и вдруг стал просто мальчишкой, которому страшно и интересно одновременно.

— Вот оно что, — сказал Твердята.

Он посмотрел на мою кольчугу, на плащ, на меч, на кровь у перевязки.

— Ты тот самый.

— Какой?

— Самозванец.

Радим резко повернулся к отцу.

— Тять...

— Молчи.

Твердята больше не смотрел на меня как на велесовича. Теперь в его глазах было другое: не меньше страха, но больше понимания. Он слышал обо мне. Значит, слух уже дошёл и сюда.

— По дороге говорили, — сказал он. — Утонул княжич. А теперь ходит какой-то, имя его берёт. Людей мутит. Велено смотреть раненых, одиноких, с чужим железом. Велено на заставу вести или старшему сказать.

— И поведёшь?

Он посмотрел на сулицу.

— Сейчас? Нет.

— Княжич не утонул.

— А я откуда знаю? Может, не утонул. Может, утонул, а ты его имя на себя надел. Мне-то что?

Я не сразу понял.

— Что?

— Что мне с того, кто в Мерове на столе сидит? Ты, Борята, морановский кто, ещё какой. Мне всё едино. Пахать мне. Дрова мне рубить. Детей кормить мне.

Он ткнул пальцем в монеты на столе.

— Приедут за данью — давай. Приедут за кормом — давай. Придут ратных людей ставить — корми. Лошадь нужна — отдай. Сено нужно — отдай. А потом князья между собой режутся, а у нас последнюю корову считают. Нам не князь нужен, княжич. Нам бы так, чтоб под чистую не обдирали. Чтоб на жизнь оставалось.

Лада тихо сказала:

— Твердята.

— А что Твердята? — Он зло посмотрел на неё, потом снова на меня. — Он имя назвал. Так пусть услышит. Князья далеко, а пустой хлев близко.

Я стоял и не мог сразу ответить.

Потому что он был прав.

Не во всём, не до конца, но в главном — прав. Ему сейчас было всё равно, кто я по крови. Он видел перед собой человека, который забирает его кобылу.

— Если сяду на стол, будет иначе, — сказал я.

Хозяин усмехнулся.

— Конечно. Все так говорят.

— Я не все.

— А кто?

— Тот, кто знает, что нужно менять.

— Мне весной пахать нечем будет, — сказал он.

Я сжал зубы.

— Поборы должны быть известны заранее. Не так, что сегодня один взял мешок, завтра другой курицу, послезавтра третий сено.

— Мне весной пахать нечем будет.

— Если у двора одна лошадь, её нельзя просто забрать без возмещения. Должен быть княжеский запас. Зерно, скот, железо. Чтобы двор не падал из-за одной беды.

— А сейчас кто возместит?

Я посмотрел на монеты.

— Я.

— Сейчас?

— Потом.

Он криво улыбнулся.

— Потом дети не едят.

Я замолчал.

В избе потрескивала печь. Радим смотрел то на меня, то на отца. Лада стояла у стола, сжимая край передника так сильно, что пальцы побелели.

Я всё же сказал:

— Детей надо учить счёту. Хоть одного-двух на деревню. Чтобы люди понимали, где их обманывают. Лекари должны быть не только у бояр. Дороги надо держать. Мосты. Зимники. Сборщиков — под княжью руку, а не чтобы каждый сам себе волк.

Твердята слушал внимательно. Не потому что верил. Потому что хотел понять, не сошёл ли я с ума.

— Красиво говоришь, — сказал он наконец.

— Это не красота.

— А что?

— Порядок.

Он посмотрел на пустой кошель в моей руке.

— Вот порядок. Ты сейчас берёшь мою кобылу. Весной мне пахать нечем. Сосед даст? Не даст, у него свой двор. Боярин даст? Даст, если пойду к нему в батраки. Или землю заберёт. Или сына возьмёт. Если кобыла уйдёт, я за год не поднимусь. Может, за два. А если не поднимусь — дети будут есть кору и мерзлую репу. Вот это я понимаю. А что ты устроишь, когда сядешь на стол, — это в Мерове будет. Если будет. А хлев пустой будет здесь.

Я опустил взгляд.

На столе лежала половина мелкого кошеля. Денег не хватало даже на четверть лошади. Не хватало ни на весну, ни на новую жизнь, ни на мои слова.

— Я оставлю больше, — сказал я.

Твердята сразу понял.

— Себе ничего не оставишь?

Я не ответил.

Он усмехнулся.

— И до Мерова дойдёшь с добрым словом?

Я сжал кошель в руке.

Деньги нужны были мне. На еду, на ночлег, на подкуп, на новую одежду, на всё, что могло понадобиться человеку без людей и без имени. Но его кобыла стоила дороже.

Я добавил ещё несколько монет к тем, что лежали на столе.

Оставил себе меньше половины.

Твердята смотрел.

— Всё равно мало.

— Знаю.

— И всё равно берёшь.

— Да.

Он кивнул.

— Вот теперь я тебе верю, княжич. Не потому что имя сказал. Потому что врёшь меньше других.

Я не знал, благодарить его за это или ударить.

Радим вдруг шагнул вперёд.

— Возьми меня.

Все повернулись к нему.

Лада побелела.

— Радим!

— Молчи! — Он смотрел на меня. — Возьми. Я с лошадью пойду. Я её знаю. Она чужих плохо слушает. Я доведу. Потом, когда тебе не нужна будет, назад приведу.

— Нет, — сказал я.

— Я тихо буду. Я дорогу знаю. Я в лесу умею.

— Нет.

— Ты же вернёшь. Сам сказал.

— Верну.

— Так я и верну. Чтобы ты не соврал.

Твердята резко схватил его за плечо.

— Замолчи.

Радим вырвался.

— Нет! Он уйдёт, и всё. А так я с ним пойду. Если он княжич, меня не тронут. Если вор — я сбегу.

— Тебя повесят вместе со мной, — сказал я.

Он замолчал.

— Не сразу, может быть. Сначала спросят, кто дал коня. Потом спросят, куда ехал. Потом решат, что ты помогал. Им не нужно будет разбираться, сам ты пошёл или я тебя взял.

Радим сжал кулаки.

— Я не боюсь.

Я посмотрел на него и увидел Нечая у петли, босого, в одной рубахе. Тоже не боялся. Или говорил, что не боится.

— Это не важно.