Мы сожгли покойника далеко от входа, где ветер тянул дым в сторону оврага. Тащить его туда пришлось мне. Потом я снял одежду, в которой это делал и сжег. Буряй смотрел, как горит чужой тулуп из схрона, и молчал. В другое время он бы пожалел вещь, но сейчас не посмел.

Я обтирался снегом, пока кожа не стала красной. Потом золой. Потом снова снегом. Наконечник сулицы держал в огне так долго, что железо потемнело, а дерево у втулки не стало пахнуть жаром.

— Сожжёшь, — сказал Ждан.

— Лучше подпалить дерево, чем принести мор в мир. Проходили уже…

В схроне нашли другую одежду. Чужую, грубую, пахнущую мышами и старой кожей. Я переоделся, брезгливо понюхал подмышки и поморщился. Тот кто раньше это носил не очень любил баню.

Покойник догорел не сразу. Жирная тьма в его одежде шипела, костяной знак на шее треснул в огне и осыпался серой крошкой. Дым тянуло в сторону оврага. Мы стояли поодаль, пока жар делал своё. Ждан первым нарушил молчание.

— Вот это да.

— Чего “да”, Ждун?

— Да всё. То медведь, то покойник. Дядька, у тебя так каждый день?

— Слава богу, нет, — сказал я. — Через два на третий.

Ждан присвистнул.

— Всё равно интересная жизнь. Куда лучше деревенской.

— Это как посмотреть. Ты сегодня уже умер разок.

— Ой, ну и умер. А чего мне с тобой бояться?

— Медведя. Покойника. Морной язвы. Меня, если начнёшь задавать слишком умные вопросы.

— Поздно. Я же бессмертный. Меня Сварог бережет, а теперь еще и ты есть, если тот не уследит.

Улыбался он широко, но губы у него оставались белыми. Нечай поднял голову.

— Правда?

— Истинная, малой. Мне ещё в детстве на ярмарке нагадали: помру только тогда, когда солнышко погаснет. А оно вечное. Значит, и я пока Сварогу нужен.

Буряй фыркнул.

— Слышали бы это те мужики, от которых я тебя вытаскивал.

Ждан развёл руками.

— Так это Сварог меня через тебя хранил.

— Через меня?

— А через кого ещё? Самому Сварогу каждый раз с неба спускаться неудобно и лениво. Вот он и выбрал что было под рукой.

— Под рукой, значит?

— Толстомясое, но полезное.

Буряй медленно сел ровнее.

— Толстомясое?

— Я же ласково. Не обижайся. Просто ты большой, тебя Сварогу с неба заметить легче.

— Забыл, сколько раз я тебя из колодца вынимал? А у мужиков отбивал?

— Не забыл. Просто ты неверно понимаешь свою роль. То не ты был, то Сварог через тебя меня хранил. Все же просто.

Нечай прыснул и сразу зажал рот. Буряй посмотрел на него.

— Смешно тебе?

Нечай замотал головой, но плечи у него дрожали. Ждан кивнул на мальчишку.

— Видишь? Даже малой понял: я под высокой защитой!

— Сейчас я твою защиту проверю, — сказал Буряй.

— Не советую. Вдруг Сварог обидится и уронит на тебя с неба ещё одного медведя.

Буряй хотел ответить, но поморщился от боли в боку и хрюкнул. Ждан засмеялся первым, Нечай за ним. Потом Буряй, морщась от боли, тоже заржал.

Покойник ещё дымился в стороне. Морная вонь цеплялась за снег. Леонтий стоял у огня бледнее обычного. А они смеялись. Недолго, хрипло, почти через силу. И страх наконец отступил.

Нечай в ту ночь почти не спал. Когда Буряй наконец провалился в тяжёлую дрёму, Ждан перестал точить нож, а я сел у входа, слушая лес, мальчишка вытащил из-за пазухи тряпицу с медвежьими клыками.

— Ты чего там? — спросил Ждан.

— Делаю.

— Ночью?

— Днём будет некогда.

Он нашёл в схроне тонкое шило с обломанной ручкой, нагрел кончик в углях, потом стал медленно, упрямо проворачивать его у корня первого клыка. Не там, где гладкая крепкая эмаль, а ниже, в шероховатой части. Шило скрипело. Клык скользил в пальцах. Нечай обжёгся, тихо втянул воздух, сунул пальцы в снег и снова взялся за работу.

— Брось, — сказал Буряй, не открывая глаз. — Утром сделаешь.

— Утром идти надо будет.

— Спи, малой.

— Потом посплю. Завтра.

Ждан приподнялся на локте.

— Он упрямей тебя.

— Никто не упрямей меня, — упрямо буркнул Буряй.

— Я знаю… Помню, как ты однажды осла переупрямил.

— Спи, Ждун, пока я тебя к покойнику не положил.

Нечай улыбнулся, но головы от работы не поднял. Он сверлил долго. То грел шило, то скрёб ножом, то продувал маленькую тёмную ямку у корня клыка. Дым ел глаза, пальцы у него чернели от копоти, плечи клонились всё ниже. Когда снаружи снова скрипнул снег, он вздрогнул так, что клык выпал из рук. Потом понял, что это только ветка, и полез за ним под шкуру.

К рассвету Нечай всё-таки сделал дырочки в клыках, неровные, тёмные по краям от жара, но крепкие. Потом нашёл тонкие ремешки, распустил старую кожаную завязку, где не хватило — добавил шнур из своей рубахи. Узлы вязал долго, проверял зубами, дёргал на прочность. Один раз задремал сидя, уронил голову на грудь, тут же проснулся и снова взялся за ремешок.

Когда серый свет пополз к входу пещеры, он подошёл ко мне первым.

В ладони у него лежал самый большой клык. Желтоватый, тяжёлый, с тёмной полосой у корня. В него был продет грубый серый шнурок.

— Это тебе, дядька.

Я посмотрел на него.

— За что?

Нечай насупился.

— Не за что. Просто. Ты медведя убил.

— Мы его вместе убили.

— Ты больше убил. Бери.

Я взял. Клык был ещё тёплый от его ладоней. Нечай вытащил второй — чуть меньше, с сильно стёртым краем. Повертел его, будто заранее знал, что выберет именно этот.

— А этот мой.

Ждан поднял бровь.

— Сам себе тоже награду выдал?

— Я тоже там был!

— Был. Лежал у ели и не дышал от страха.

— Зато не убежал! - Нечай покраснел. – И нож кинул! Правда промазал… Но потом два камня ему прямо в лоб кинул! А вы даже не заметили!

Ждан помолчал, потом неожиданно улыбнулся.

— Верно. Не убежал. А как ты камнями кидался – я видел. Молодец. Один раз вообще, почти в глаз попал!

Нечай подошёл к Буряю и протянул один из нижних клыков, крепкий, кривоватый.

— Этот тебе.

Буряй взял крохотный для него клык осторожно, двумя пальцами.

— Маленький.

— Ты и так большой. На тебе и большой бы смотрелся как маленький.

Ждан прыснул. Буряй сурово посмотрел на него.

— Смеёшься, Ждун?

— Радуюсь справедливости. Четко все малой разъяснил.

Нечай подошёл к Ждану последним. Второй нижний клык лёг Ждану на ладонь.

— А этот тебе.

Ждан повесил его на палец и покачал.

— Мне, значит, самый мелкий?

— Зато он самый острый.

— Намёк понял.

Буряй хохотнул и тут же схватился за бок. Ждан надел шнурок на шею.

— Слышал, толстомясый? Малой меня лучше всех вас в деревне понимает.

— Мы теперь – Братство Медведя! – гордо заявил Нечай и вскинул кулак в небо.

— Братство Медведя, - протянул Буряй и тоже надел свой клык. Сначала будто в шутку, поверх рубахи. Потом поправил так, чтобы шнур лёг удобнее и зуб не царапал по ране.

Я повесил свой под одежду. Клык коснулся груди рядом со знаком Числобога. Никакой силы в нём не было. Ни света, ни холода, ни божьего знака. Просто звериный зуб на грубом шнурке. И мальчишка, который всю ночь не спал, чтобы у каждого из нас оказалось по одному.

- Братство Медведя! – крикнул я и тоже вскинул кулак.

Парни, будто только этого и ждали. Поднятые вверх кулаки стукнулись, Нечаю, чтобы достать пришлось подпрыгнуть. Пацан просто сиял от радости за нужное и хорошо сделанное дело и от того, что мы ПОНЯЛИ.

А через полчаса к нам вышла лошадь. Сначала мы услышали хруст ветки. Потом тихое фырканье. Потом из-за елей показалась морда — тёмная, с белой полосой у лба. Я узнал её не сразу. Лошадь, ушедшая от нас в прежней дороге, стояла на краю поляны и смотрела на дым. Голодная, худая, с запавшими боками. Сбруя болталась на ней криво, ремень натёр кожу у груди до красного. Но под усталостью всё ещё была сила.

— Хорошая кобыла, — сказал Буряй. – Не сильно старая.