Ждан держал Буряя за плечи. Я перевязал, как Нечай показывал. Мазь вышла грубая, пахла горечью и землёй, но кровь стала идти медленнее.

— Твоя мать травницей была?

— Немного. У нас все к ней ходили. До пожара… - Нечай шмыгнул носом, не глядя на меня.

Медведь лежал у входа, горой мяса, шерсти, жира и смерти. Для крестьян — подарок, который мог прокормить, согреть и дать уважение. Для меня — три смерти, которых уже не было, но я всё равно их видел.

Мы долго не входили в пещеру.

Буряй дышал через зубы. Ждан сидел рядом и смотрел на свои руки, будто проверял, есть ли они. Нечай гладил снег ладонью там, где в той другой мере расплескалась его кровь, хотя он не знал, почему делает именно это. Я стоял у медведя и чувствовал, как дрожь уходит из тела медленно, с опозданием. Знак Числобога жёг под рубахой напоминая о своей полезности, и что медвежью смерть он не ест. Ему человеческую подавай.

В пещеру вошли осторожно. Медведь, похоже, держался в переднем сухом углу, где пахло старой кожей, жиром и мышами. Глубже, за поворотом и грудой досок, схрон остался почти нетронутым. Зверь туда не лез: узко, темно, пахло не едой, а старым человеком и железом.

Схрон был цел и на месте. Оружие, ремни, шкуры, мешки с припасами, старые плащи, куски ткани, ножи, наконечники, чужие пояса. И вещи, от которых добыча переставала быть добычей: детский башмачок, женская серьга без пары, рукавица с засохшей тёмной коркой, обрывок вышитого края.

Буряй сидел у стены, бледный, но упрямо не ложился.

— Вот это да, — сказал он. — Значит, не зря медведь меня ободрал.

— Ляг, — сказал Ждан.

— Сам ляг.

— Это ты у нас сегодня калека.

— Пока только я, но сейчас и ты станешь...

Мы решили остаться в пещере на ночь. До деревни с раненым Буряем было далеко. Схрон надо было осмотреть. Медведя — разделать. Для Буряя и Ждана это было не “трофей”. Это была шкура, жир, мясо, когти, уважение, рассказ, которому поверят даже те, кто перестал верить Ждану с раннего детсва.

Они снимали шкуру долго и тяжело.

Нечай помогал, куда его подпускали. Время от времени его мутило, но он не отходил. После того как медведь в первом, уже не существующем мгновении оторвал ему голову, я смотрел на его тонкую шею и каждый раз чувствовал, как холодеет спина.

Когда добрались до головы, Буряй потребовал топор.

— Клыки вынуть надо.

Ждан поморщился.

— Тебе мало шкуры, мяса и дырки в боку?

— Клык шатуна — не пуговица. Такое не каждый день берут.

— Слава богам, что не каждый. Мне лет на тридцать вперед точно хватило.

Буряй попытался сам податься вперёд, но сразу побелел и выругался. Пришлось мне держать медвежью голову за загривок, а Ждану — работать ножом у десны. Дело вышло грязное и тяжёлое. Нож скользил по кости, медвежья пасть воняла мясом, кровью и старой звериной гнилью. Нечай сначала смотрел из-за моего плеча, потом сам подал клин.

— Не туда, — сказал он.

— Что?- Ждан остановился.

— Не туда давишь. Сломаешь. Надо у корня подрезать.

— Ты и медведям зубы чистил?

— Лошадям смотрел. У старых зубы видел, как выбивают, если гнилые и она мучается.

Ждан хотел съязвить, но не стал. Передал ему нож рукоятью вперёд.

— Тогда показывай, конский знахарь.

Нечай взял нож обеими руками. Лицо у него было серое от усталости и недавнего страха, но пальцы работали осторожно. Он не лез силой. Подрезал, раскачивал, снова подрезал.

Первый клык вышел с мокрым хрустом. Нечай чуть не уронил его, но удержал. Клык был длинный, желтоватый, тяжёлый, с тёмной полосой у корня.

— Вот это вещь! - довольно выдохнул Буряй.

— Вещь, — согласился Ждан. — Только пахнет так, будто сама Морана им жевала.

Второй клык вышел труднее. Он был чуть короче и стёрт с края, а не обломан, как мне показалось тогда. Нижние оказались меньше, крепкие, кривоватые, с зазубринами у кончиков.

Нечай разложил все четыре на куске шкуры и долго смотрел.

— Можно мне? — спросил он.

Буряй нахмурился.

— Все?

— Да не себе! Я… я сделаю, как надо!

— Что сделаешь?

— Увидишь.

Он сказал это так серьёзно, что Буряй не стал отнимать. Только буркнул:

— Потеряешь — твои выбью.

Нечай завернул клыки в тряпицу и спрятал за пазуху, будто ему доверили не звериные зубы, а княжью печать.

За шкурами у задней стены стоял слюдяной гроб. Я знал, что он там. И всё равно, когда Ждан увидел его, отступил на два шага. Он подошёл ближе, остановился, потом наклонился. На внутренней стороне слюды лежала тонкая полоска пара.

— Она живая, — сказал Ждан.

— Я так и говорил.

Буряй подошёл поближе и тоже осмотрел гроб. Глубокомысленно хмыкнул.

— Вытащим, — сказал Ждан.

— Нет.

— Там человек.

— Там то, чего мы не понимаем.

— Ты уже это говорил. Но… Если бы ты лежал там и дышал, ты бы тоже хотел, чтобы мы решили что “не понимаем” и просто ушли?

— Если бы рядом не было того, кто знает, как открыть, да.

— Боги с тобой, - сказал я. - Попробуй.

— Что? - Ждан замер.

— Попробуй открыть. Без топора и без ножа. Не ломая. Если откроется — будем решать что дальше.

Ждан недоверчиво подошёл к скобам. Пальцы у него были осторожные и аккуратные. Он искал щель, замок, зацеп. Как я и ожидал – ничего у него не получилось. Скобы не двигались. Крышка не поддавалась. Слюда была холодной, гладкой, будто гроб не стоял в пещере, а вырос здесь вместе с камнем.

Ждан отступил.

— Доволен?

— Нет, - коротко буркнул он совершенно не в своем духе. Ночь в пещере была тяжёлой.

У входа тлел костёр. Дым тянуло наружу, но часть всё равно цеплялась за потолок. Медвежья шкура лежала растянутой, жирный запах смешивался с запахом старого схрона. Буряй дремал, часто просыпаясь от боли. Ждан сидел рядом с ним, делая вид, что просто точит нож. Нечай свернулся у мешков, но не спал.

Ближе к середине ночи Леонтий сказал мне прямо в ухо.

— Кто-то идёт.

Я сразу проснулся взял сулицу. У входа показалась фигура. Тот самый покойник со знаком Мораны, я сразу его узнал, хоть и было почти темно.

Он дошёл до света, остановился и повернул голову так, будто удивился огню. Лицо треснуло по старым язвам. Костяной знак на шее почернел. Буряй проснулся и попытался схватить рогатину, скривился от боли и все равно дотянулся до древка.

— Не вмешиваться! – крикнул я.

Ждан поднялся.

— Он ходит! Но… так и знал! Нужно было голову еще там рубить!

— Я сказал – сам разберусь! И разберусь!

Нечай зажал рот обеими руками и спрятался за Буряя.

Я вышел к покойнику не потому, что был храбрее остальных. Просто кроме меня к нему подходить никому было нельзя. Я не знал, можно ли второй раз подцепить то, что уже однажды прошло по моей крови. Не знал, осталась ли после излечения Микулы защита или только память о боли. И проверять не хотел. Но у меня был шанс, что я получил прививку, а у парней – нет. И еще у них не было сулицы, которая по словам местных эрудитов, могла убить уже мертвое.

Покойник медленно двинулся. В нём не было злости медведя. Была чужая воля, которая толкала мёртвое мясо вперёд, пока оно ещё могло держаться на костях. Я тупо ударил сулицей в его грудь, там где когда-то билось теплое живое сердце.

Покойник остановился, в его мутных глазах на миг появилось что-то похожее на удивление, будто он не знал, что может умереть ещё раз. Я провернул древко и выдернул наконечник. Покойник упал в снег безвольной куклой.

— И все? – удивленно и как-то разочарованно спросил Нечай.

И тут же ойкнул от подзатыльника, который ему отвесил Буряй.

- Собирайте дрова, - сказал я. – Побольше. Нужно сжечь эту пакость.

Парни не стали спорить.

Даже раненый Буряй попытался подняться, пока Ждан не прижал его обратно. Нечай таскал хворост мелкими охапками, спотыкаясь и молча всхлипывая. Ждан рубил сухие ветки. Я держал сулицу и смотрел на тело, вдруг эта тварь притворяется, и щас как прыгнет?