— В Меров, — сказал волхв. — Ему нужно попасть в город как наёмнику. Если старик всё равно пойдёт следом, пусть не идёт рядом с ним.

Леший сразу оживился.

— Не рядом. Понял. Леший умный.

— Ты не леший, — сказал Горыня.

— Старик умный, — поправился тот и оскалился.

— В город тебя в таком виде не пустят, — сказал я.

— А в другом пустят.

— В каком другом?

Леший выпрямился, выпучил глаза, скривил рот и протянул руку ладонью вверх.

— Нищий. Юродивый. Буду просить, петь, плеваться, смеяться. Таких не любят, но терпят. Иногда кормят. Иногда рядом говорят то, что при умных не скажут.

Леонтий сказал:

— Это опасно. И для него, и для города.

— Всё опасно, — ответил Леший.

Горыня посмотрел на меня.

— Он твоя проблема.

— Я надеялся, ты его оставишь.

— Нет.

— Почему?

— Потому что он не мой.

Леший радостно закивал.

— Слышал? Не его. Твой.

— Я этого не говорил, — сказал я.

— А я услышал.

Горыня протянул мне мешок. Внутри были сухари, сушёное мясо, чистые повязки, травы и короткий нож без украшений.

— До Мерова дойдёшь. Дальше сам.

— Спасибо.

— Не трать время. Две недели уже ушли.

Я сжал ремень мешка.

Две недели из года. Я ещё даже не вошёл в город, который должен был признать меня князем.

— Понял.

— Нет, — сказал Горыня. — Пока только услышал. Поймёшь, когда потеряешь ещё неделю.

Спорить я не стал.

Мы пошли от капища втроём. Я — с новым лицом и именем Нечай. Леонтий — рядом, мёртвый и недовольный. Леший — чуть позади. После Горыни он притих, но долго это не продлилось.

Через сотню шагов он догнал меня.

— Нечай.

От этого имени в его голосе стало неприятно.

— Что?

— Три раза спасу. Но ты не затягивай.

— С чем?

— С опасностью. Если долго ничего не случится, я сам что-нибудь устрою. Потом спасу.

Я остановился. Леонтий тоже повернулся к нему.

— Ты серьёзно? — спросил я.

Леший улыбнулся.

— Может, да. Может, нет.

Я посмотрел на него и понял, что он вполне может так сделать.

— Попробуешь — сломаю обе руки.

— Тогда поползу. Я говорил.

Я пошёл дальше.

Впереди был Меров. На груди под одеждой осталась метка. В мешке лежал нож. На мне было новое лицо, но старые долги никуда не делись.

Теперь я входил туда не Святославом.

До Мерова я шёл без Лешего рядом.

Старик держался то позади, то сбоку. Иногда он пропадал между деревьями так надолго, что я начинал надеяться: отстал. Потом где-нибудь в стороне слышался хриплый смешок, треск веток или короткий птичий крик, слишком похожий на человеческую издёвку.

Леонтий несколько раз оглядывался.

— Он всё ещё за нами, — сказал он.

— Я слышу.

— Если он решит помочь, хуже может стать сразу.

— Значит, пока он не помогает, я должен радоваться.

— Ты сейчас шутишь?

— Пытаюсь.

Леонтий посмотрел на меня и больше не стал продолжать. Шутка не получилась, но разговор закончился, и это уже было полезно.

Я думал о том, что рассказал Горыня.

Пока я лежал в его землянке после первого дня ритуала, голова работала плохо. Боль мешала слушать. Я то проваливался в сон, то просыпался оттого, что повязки прилипали к коже. Горыня говорил кусками, без жалости и без желания сделать мне легче. Тогда многое прошло мимо. Теперь, на дороге, оно возвращалось.

Старших богов было двадцать семь. Не один, не три и не десять. Двадцать семь сил, вокруг которых держались княжества, роды, уговоры, волхвы, страхи и надежды людей. Их делили на светлых, серых и тёмных, но Горыня сразу сказал: не надо путать это с добром и злом. Светлый бог мог принести беду, если его сила была обращена против тебя. Тёмный мог помочь, если именно он умел справляться с твоей бедой. Люди называли богов так, как привыкли их видеть, а не так, как те были устроены на самом деле.

У каждого старшего бога был свой княжеский род и своё княжество. Не закрытая клетка, куда чужим богам нельзя. В Мерове могли быть волхвы Велеса, Мораны, Сварога, Лады, кого угодно. Но для потомков местного княжеского рода сила их бога работала лучше, потому что много лет назад род заключил уговор. Князья чтили своего бога как родового и главного для себя. Простые люди жили иначе. У них болело, рождалось, умирало, терялось, горело, пропадало, и они шли к тому волхву, чей бог мог помочь именно сейчас.

Волхвы тоже делились не так просто, как хотелось бы человеку с нормальной головой. Были одиночки. Были круги. Кругов было три: светлый, серый и тёмный. В каждом круге — по двадцать семь волхвов, по одному от каждого старшего бога. Поэтому в тёмном круге могли сидеть волхвы светлых богов, а в светлом — волхвы тёмных. Когда Горыня это объяснял, я честно пытался запомнить. Потом понял, что если продолжу, то начну ненавидеть богословие сильнее, чем уже ненавидел волховские ритуалы.

Кроме старших были младшие боги: помощники, заместители, дети, местные покровители, силы отдельных мест и дел. Главного среди двадцати семи не было. Номинально все равны, но равенство не мешало им постоянно бороться за влияние.

За пределами Руси всё было не проще.

На западе стояли скандинавские боги. Там главным был Один, и эта одна вещь сильно меняла порядок. Тор и остальные были связаны родством, клятвами, подчинением и старшинством. Они могли спорить, но при большой угрозе собирались быстрее. Русские боги, по словам Горыни, объединялись только тогда, когда угроза шла снаружи и становилась достаточно понятной. Цвет тогда временно переставал иметь значение.

Южнее и западнее расползалось христианство. Оно уже теснило скандинавов и пыталось присылать людей на Русь. Леонтий был одним из таких людей, хотя сам сейчас стоял рядом со мной мёртвым и не очень походил на победителя. Горыня считал, что наши боги пока не до конца поняли, чем опасна вера в одного Бога. Я не стал спорить. После всего, что видел, я уже не был уверен, что понимаю хотя бы половину происходящего.

На севере жили народы с культом предков. У каждого селения мог быть свой родовой основатель, свой мелкий божок, свой покойник, которого боялись и чтили. Южнее, у греков и римлян, боги не развели отдельные княжества. Они жили вместе, и в городах стояли храмы разных богов, к которым человек шёл по нужде. На востоке кочевники молились Великому Синему Небу, главному, вечному и неосязаемому, но кроме него у них были боги отдельных орд и боги разных дел.

На этом я сам себя остановил.

Мне надо было войти в Меров, а не сдавать Горыне пересказ. Голове хватило.

Меров появился не сразу.

Сначала мы вышли к Меринке. Река текла через город и вокруг него решала, где людям можно мыться, а где лучше не дышать.

Выше по течению стояли купальни, мыльни, стиральни, рыбацкие сараи и помосты. У воды ругались женщины, мальчишки таскали вёдра, рыбаки чинили сети, возле лодок лежали корзины и мокрые верёвки. Дым там был лёгкий, запахи обычные: мокрая шерсть, рыба, зола, человеческое жильё.

Ниже по течению начиналась другая часть жизни. Кожевни, бойни, кузни, мастерские, где варили, дубили, резали, ковали, сливали грязь и выкидывали то, что не хотели держать рядом с домом. Там пахло кровью, тухлой водой, палёной шерстью, дымом и мокрыми шкурами. Из города к реке тянулись сточные канавы. Возле причалов стояли лодки и ладьи, люди грузили мешки, бочки, связки дров, рыбу и железо.

На другом берегу виднелась большая деревня. Деревней её можно было назвать только по привычке. Там стояли боярские усадьбы, амбары, заборы, дома богатых горожан. Дальше шли поля и пастбища. Там было просторнее и тише. До города рукой подать, но жизнь уже другая: меньше крика, меньше вони, меньше людей на каждой сажени.

К стенам Мерова постройки не подходили. На полверсты всё было вырублено и расчищено. Ни сараев, ни кустов, ни удобного места спрятаться. Только дорога, вытоптанный снег, следы саней, обозы, люди и стража на башнях.