Стены были деревянные, высокие, с башнями и воротами. Не красивые. Просто крепкие. На них стояли люди с луками и копьями. У ворот тянулась очередь: сани с мешками, телега с бочками, семья с узлами, трое мужиков с поросятами в клети, несколько ратников без единой формы, старуха с корзиной, мальчишка, который всё время поглядывал в сторону виселицы.

На виселице у дороги болтался человек.

Он висел не первый день. Зима не спасала. Когда ветер повернул к очереди, запах дошёл и до меня. Несколько человек поморщились, но никто ничего не сказал. На груди у мёртвого висел кусок дерева с резами. Не слова. Не надпись. Просто знаки, которые должны были напоминать людям, за что его подняли и чья власть это сделала.

Пока я смотрел, на перекладину сели два ворона. Один спрыгнул ниже, переступил по плечу мертвеца и ударил клювом в лицо. Второй сел на руку и начал клевать пальцы.

Очередь видела это и делала вид, что не видит.

— Тут привыкли, — сказал Леонтий.

— Или делают вид.

— Разница есть?

— Для того, кто висит, уже нет.

Я поправил плащ, чтобы хоть немного закрыть оружие. Спрятать всё нормально было невозможно. Кольчуга, меч, лук, сулица, простая одежда под железом, лысая голова, отсутствие бровей и ресниц, следы свежего волхования на лице — для стражника я был готовым вопросом.

Я сначала подумал про амнезию.

Сказать, что очнулся в лесу. Не помню, у кого служил, куда шёл, кто ударил, почему один. На первый взгляд удобно. На второй — глупо. Человек без памяти, с оружием, в кольчуге, со странным лицом после волхования не вызывает жалость у ворот. Его ведут в холодную до выяснения. А выяснение здесь, скорее всего, быстро превращается в верёвку, если никто не приходит заступиться.

Значит, нужна была не пустая голова, а плохой язык.

Стражник у ворот был широкоплечий, красноносый, с короткой бородой и лицом человека, который за день устал от чужих объяснений. Он посмотрел на сулицу, на меч, на кольчугу, на мою голову, потом снова на сулицу.

— Откуда такой вылез?

Я заставил себя запнуться. Не на каждом слове. Так было бы слишком явно. Надо было раздражать, а не играть на площади.

— С д... дороги. К го... городу шёл.

Стражник прищурился.

— Это я и без тебя понял. Имя?

Я вдохнул.

— Н... Не... Нечай.

Имя ударило внутри сильнее, чем я ожидал. Я снова увидел мальчишку. Но снаружи только сглотнул и опустил взгляд.

— Чей будешь, Нечай?

— Ра... ратник. Был при лю... людях. Разъезд нас раз... разбил. Хо... хозяина нет. Слу... службу ищу.

Позади зашевелились. Кто-то недовольно кашлянул.

— Знак чей? Кто подтвердит? — спросил стражник.

Я начал отвечать так медленно, что сам бы себя ударил, если бы стоял в очереди сзади.

— Кт... кто жи... живой был, те у... ушли. Кто не ушёл, тех... тех уже не спро... спросишь.

— Говори быстрее.

Я посмотрел на него с таким видом, будто очень стараюсь.

— Я бы... бы рад.

Очередь за спиной зашумела сильнее.

— Долго ещё? — крикнул кто-то. — У меня свинья в клети уже замёрзнет, пока он имя допинает!

Стражник оглянулся и выругался. Второй, помоложе, подошёл ближе и сказал:

— Пускай. Если каждого такого держать, ворота к ночи не закроем.

— Оружия много, — буркнул первый.

— Сейчас у каждого второго оружия много. Начнёт резать — повесим. Просто дурной — сам пропадёт.

Первый протянул ладонь.

— Въезд.

Я отдал монету. Он посмотрел так, будто хотел больше.

Я начал:

— Бо... больше...

— Иди уже, пока я передумал. В городе с этой сулицей не маши. Там тебе быстро объяснят, где умные ходят.

Я прошёл через ворота.

Внутри Меров пах дымом, навозом, кислой капустой, потом, мокрой шерстью, жареным мясом, конской мочой, дешёвым пивом и сточными канавами. Улицы были узкие. Где-то под ногами лежали доски, где-то снег был разбит до грязной каши. Людей было много. Город не пустел, не умирал, не сидел в тишине. Он работал, торговал, ругался, ел, прятал деньги, следил за соседями и боялся.

На главной площади стояла плаха.

Не временная доска для одного случая, а постоянная городская вещь. Рядом был столб с верёвками. Люди проходили мимо так, будто привыкли. Дети смотрели чаще взрослых, взрослые одёргивали их и вели дальше.

Внутри города виселица тоже не пустовала. Второй человек болтался возле торга. У него на груди тоже был кусок дерева с резами. Я не знал, что именно они означали, но народ понимал достаточно, чтобы не задавать вопросов вслух.

Долго идти спокойно мне не дали.

Трое городских дружинников остановили меня у поворота с площади. Не те, что у ворот. Эти были в одинаковых кожаных безрукавках поверх тёплой одежды, с короткими копьями и дубинками. Старший смотрел на сулицу так, будто уже прикинул размер штрафа.

— Ты куда с древком? — спросил он.

Я ещё раз запнулся, но уже меньше. Образ надо было держать, пока меня помнили у ворот.

— Слу... службу ищу.

— Только не начинай тут умирать на каждом слове. Я уже видел, как ты у ворот людей мучил. Службу он ищет. А пока службу не нашёл, оружие на виду не таскай. В городе не поле.

Я молча ждал.

— Сулицу заверни. Лук заверни. Меч под плащ. За это штраф.

— У меня на во... воротах взяли.

— Въезд — это въезд. Штраф — это штраф. Ты новый, я добрый, поэтому в холодную не поведу.

Добрым он не был. Он просто увидел одиночку без защиты.

Денег после дороги было мало. После дружинников стало почти ничего. Они забрали больше, чем стоило нарушение, но не всё. Один из младших, когда старший уже собирался уходить, дал советы. Говорил быстро, вполголоса, без доброты, но по делу.

— На улице не ночуй. Схватят, оштрафуют, потом за ворота выкинут. В богатый центр не лезь. Там у каждой усадьбы свои люди. Сначала спросят, кто такой, потом разденут, потом решат, живым отпускать или нет. Сейчас каждый выживает как может. Даже бояре из тех, кто уцелел. Но это ты не от меня слышал.

Старший недовольно посмотрел на него.

— Много болтаешь.

— Так он новый. Жалко, если до вечера не доживёт.

— Новый пусть постоялый двор ищет. Денег нет — продаст железо. Шлем, например. Всё равно на нём сидит плохо.

Шлем мне и самому не нравился. Он давил на шею, закрывал обзор, ухудшал слух и всё время напоминал, что я тащу на себе чужое велесово железо.

Лавку с оружием я нашёл не сразу. На первом месте меня попытались обобрать почти открыто.

Лавочник был сухой, носатый, с желтоватыми пальцами. Он повертел шлем, постучал по вмятине ногтем и сказал:

— Две гривенки. И то потому, что железо не совсем дрянь.

Леонтий стоял у стены и внимательно смотрел на шлем.

— Он врёт, — сказал он. — Даже с вмятиной меньше восьми не отдавай. Если умеешь стоять на своём, можно взять десять.

Я не посмотрел на Леонтия. Просто протянул руку за шлемом.

— За две оставьте себе совет. Шлем я отнесу к другому.

Лавочник поднял глаза.

— Только вошёл в город, а уже торгуешься как перекуп.

— Я плохо выгляжу, но считать умею.

Он поставил шлем на стол.

— Четыре.

— Восемь.

— Шесть, и я делаю вид, что это не милость.

Я взял шлем.

— Тогда я пойду.

— Семь.

Я сделал шаг к двери.

Лавочник выругался.

— Восемь. Но если завтра принесёшь ещё железо, так не будет.

— Если завтра принесу ещё железо, я начну с десяти.

Он посмотрел на меня уже без улыбки.

— Не похож ты на простого ратника.

— Простые ратники тоже не любят, когда их держат за дураков.

Деньги я взял и ушёл. Шлем остался в лавке. Шея сразу почувствовала свободу, но вместе с ней пришло другое: без шлема я выглядел ещё страннее.

Недорогой постоялый двор нашёлся на улице между торгом и ремесленными рядами. Назывался он никак. Просто двор, конюшня, общая комната, несколько мест за перегородкой и хозяин с лицом человека, который давно перестал верить постояльцам.