А когда на дороге кто-то не понимал, что делать, взгляд опять шёл ко мне.

Я каждый раз переводил его к Косарю.

Не всегда помогало.

Вечером, уже в Мерове, Косарь позвал меня за сарай.

— Ты тянешь людей к себе, — сказал он без вступления.

У Косаря вообще была хорошая привычка: не мазать мёдом то, что собирается сунуть тебе под рёбра.

— Я не зову.

— Знаю. От этого хуже. Если бы звал, я бы дал по зубам, и всем стало бы легче. А так ты спасаешь им шкуры. Люди любят тех, возле кого выживают.

— Десятник ты.

— Пока они помнят.

Он стоял близко, руки на поясе. Злился, но не как завистник. Не из-за похвалы. Косарь боялся за ряд. И правильно боялся. В строю любовь к неправильному человеку может убить быстрее стрелы.

— В бою человек должен слушать один голос, — сказал он. — Если половина ждёт моего приказа, а половина твоего взгляда, ряд ломается. Даже если ты правее меня.

— Я не собираюсь тебя подсиживать.

— Верю.

Это было неожиданно.

Косарь усмехнулся уголком рта.

— Думаешь, я дурной? Если бы собирался, делал бы иначе. Ты наоборот всё время толкаешь их ко мне. Только толкаешь уже руками, которые они считают сильнее моих.

Я помолчал.

— Тогда добейся у Береста нового десятка.

Он прищурился.

— Вот как?

— Зелёных. Пленных. Беглых. Тех, кого не жалко испортить. Ты перестанешь держать рядом человека, который мешает твоему голосу. Я перестану путать твой ряд.

— Хочешь стать десятником?

— Нет.

— Врёшь.

— Не так, как ты думаешь.

Я посмотрел туда, где у казармы Гридя возился с ремнём щита. Живой. Вьюн стоял рядом и что-то объяснял ему руками. Наверное, как отличить честного вора от нечестного, чтобы кобыла не попала в дурную компанию. Малой смеялся. Рябой сидел на бревне и правил нож.

— Десяток — это свои, — сказал я. — Я не хочу новых своих.

Косарь долго молчал.

Потом кивнул.

— Вот теперь не врёшь.

— Но они всё равно будут. С тобой или без тебя. С Берестом или без. Люди уже смотрят. Лучше дать им место, где это не сломает твой ряд.

Косарь отвернулся.

— Поговорю с сотником.

— Он откажет.

— Значит, поговорю так, чтобы отказал не сразу.

Он ушёл.

Я остался у сарая один.

Не совсем один.

Леший сидел на крыше низкой пристройки и болтал ногами. Как он туда залез, я не видел. Впрочем, если начать удивляться каждому способу передвижения Лешего, времени на нормальную жизнь не останется. Хотя нормальная жизнь у меня и так давно закончилась.

— Не закрыт долг, — сказал он.

— Ты уже говорил.

— Нечай хитрый. Хочет чужим спасением свой счёт закрыть.

— Ты предупредил Береста. Если бы не ты, мы бы пошли в проход.

— Если бы не Нечай, леший бы не почуял.

— Значит, вместе спасли.

— Вместе не считается.

— У тебя правила как у пьяного торгаша.

Леший спрыгнул вниз. Приземлился тяжело, но не поморщился.

— Леший спасёт Нечая, когда смерть возьмёт Нечая за горло. Сегодня Нечай сам взял смерть за хвост, протащил назад и кинул лешему под ноги. Это не долг. Это дурь.

— Полезная дурь.

— Дурь всегда полезная, пока не съела.

Он ушёл, не попрощавшись.

Леонтий появился рядом позже.

— Ты едва не умер, — сказал он.

— Зато Гридя нет.

— И теперь решил, что цена оправдана.

Я приложил ладонь к груди.

Метка была почти пустая.

Не совсем. Где-то на дне ещё оставалось тепло от чужих смертей. Но после почти часового отката знак выгорел. Не болел даже. Пустота была хуже боли. Как яма под рёбрами, куда входит холод.

Если бы засада оказалась дальше на два удара сердца, я бы не дотянул.

Если бы Гридя умер раньше.

Если бы нужно было вернуть не час, а больше.

Я бы лёг рядом с ним.

И всё равно мог не спасти.

— Сегодня Гридя умер, — сказал я. — Не здесь. Не для них. Но я видел. Стрела в шею. Он даже не понял. Просто сел на снег и посмотрел на меня так, будто я могу приказать смерти подождать.

Леонтий молчал.

— Если мера пустая, он умрёт, — продолжил я. — Вьюн умрёт. Косарь получит стрелу в лицо. Малой не успеет поднять щит. Кто-нибудь обязательно упадёт, а я буду стоять рядом и знать, что не могу купить даже одного лишнего мига.

— А если мера полная?

— Тогда есть шанс.

— Чужой смертью.

— Да.

Он закрыл глаза.

— Это страшная дорога.

— Знаю.

— Нет, Всеволод. Пока не знаешь. Ты только сделал первый честный шаг и назвал его необходимостью.

Я хотел ответить.

Не стал.

Потому что он был прав.

И всё равно это ничего не меняло.

Ждать нельзя.

В следующих боях я должен быть там, где смерть приходит чаще всего. Не позади ряда, не сбоку, не рядом с Косарём, поправляя слабых и ловя чужие взгляды.

Впереди.

Пока чужие ещё живы.

Пока их смерть может стать моей мерой.

К концу второго месяца я понял простую вещь: если долго выживать, окружающие начинают считать это умением.

Очень вредная ошибка.

Сначала на тебя просто смотрят. Потом прислушиваются. Потом кто-нибудь обязательно решает, что раз ты вчера не сдох, значит, сегодня можешь объяснить другим, как именно не сдохнуть. А там уже недалеко до настоящей беды — до должности.

Два месяца из моего года прошли грязно.

Не героически, не красиво, не с песнями про славу и верность. Скорее как работа в плохой артели, где вместо зарплаты дают право снова утром встать в строй, а вместо выходного — возможность поспать без сапог.

Мы бегали, дрались, таскали брёвна, учились падать, вставать, держать ряд, держать щит, держать язык за зубами. Последнее, кстати, давалось хуже всего. Особенно Вьюну.

Зато Вьюн почти не пил.

Ну как почти. Он сам говорил — “трезвею стратегически”. То есть если вокруг никого опасного, можно кружку. Если рядом я, Косарь, Берест, волхв, Леший или собственная совесть — лучше воду. Совесть у Вьюна встречалась редко, но он предусмотрительно боялся и её.

Гридя копил на кобылу.

Уже не просто говорил. Считал. Прятал деньги в трёх местах, два из которых Вьюн нашёл на спор с самим собой, но не тронул. Вьюн называл это величайшим проявлением дружбы. Гридя называл это поводом не получить по голове. Оба были правы.

Рябой продолжал учить меня мечу.

По его лицу выходило, что я медленно порчу хорошее железо, но иногда уже делаю это не совсем безнадёжно.

Косарь оставался десятником.

Вот именно — оставался.

Он всё ещё держал нас голосом, сапогом и тем особенным взглядом, от которого даже Вьюн начинал вспоминать устав, хотя никакого устава в письменном виде, слава местной безграмотности, не существовало. Косарь был хорошим десятником. Неприятным, жёстким, злым, но хорошим. Если человек в строю тупил, Косарь бил. Если человек боялся, Косарь бил правильнее. Если человек стоял как надо, Косарь мог пройти мимо и не сказать ничего.

Для Косаря это почти объятие.

Я помогал.

Сначала потому что он велел. Потом потому что люди сами начали ждать. Потом потому что не помогать стало опаснее. Десяток привыкал, что Косарь орёт, а я объясняю, куда поставить ногу, как закрыть щель, почему геройство с ножом в руке заканчивается обычно ямой и чужими сапогами на твоих ногах.

Люди в отряде начали называть нас удачливыми.

Не вслух при Косаре, конечно. При Косаре вообще меньше говорили. Но за спиной — да. Удачливый десяток. Десяток, который возвращается. Десяток, возле которого смерть будто промахивается.

Чушь.

Смерть не промахивается. Она просто иногда берёт позже, зато с процентами.

Берест это тоже понимал. Поэтому нас всё чаще ставили туда, где “нужны крепкие”. Очень удобная формулировка. Переводится примерно как: “там будет плохо, но вы уже доказали, что плохо умеете терпеть”.

А я всё чаще оказывался впереди.