Сначала случайно. Потом потому что надо. Потом потому что метка под рубахой после прошлой засады стала слишком пустой, и я не мог забыть Гридю с той стрелой в шее. Не здешнего, живого, упрямого, копящего на кобылу. Другого. Из откатанного времени. Того, который сел в снег, удивился и попытался понять, почему всё сделал правильно, а всё равно умер.

Люди решили, что Нечай храбрый.

Ошибка понятная.

Люди вообще любят путать храбрость с бухгалтерией.

Весть пришла ночью.

Не крестьяне прибежали к наёмникам с воплем “спасите”. Так бывает только в сказках, где добрые молодцы сами решают, кого сегодня защищать. Наёмник защищает не того, кто громче плачет, а того, кто заранее договорился и платит. В нашем случае договорился город. Точнее — Борята, сидевший в Мерове как и.о. князя, хотя, конечно, таких слов здесь никто не знал. И хорошо. Чем меньше умных слов, тем труднее спрятать за ними глупость.

Берест имел ряд с городом.

Город давал серебро, харч, место, право брать добычу по установленной доле и приказ идти туда, куда город считает нужным. Берест за это давал вооружённых людей, которые не разбегаются при первом крике. Простой обмен. Очень честный. Если не считать того, что платят обычно одни, а умирают другие.

Разъезд вернулся к северным воротам перед рассветом.

Двое конных из городской сторожи. Один держался в седле так, будто его к нему привязали. Плечо разрублено, рукав чёрный от крови. Второй вёз на крупе мальчишку лет двенадцати. Мальчишка был босой, в одной рубахе, с синими ногами и лицом человека, который уже разучился плакать.

Третья лошадь пришла без всадника.

Это всегда плохой знак. Лошадь без всадника вообще умеет говорить лучше многих людей.

Сначала их взяла воротная стража. Потом подняли городского старшего. Потом старший побежал к Боряте. Потом, уже через людей Боряты, разбудили Береста.

Вот так ходит война.

Не по прямой. Через ворота, печати, старших, ругань, недоверие, проверку, второй доклад и только потом — к тем, кто будет таскать чужие кишки на сапогах.

Нас подняли, когда небо только начинало сереть.

Берест говорил с вестовым во дворе. Мы стояли рядом, делали вид, что просто ждём, а сами слушали. Все слушали. Даже те, кто потом обязательно скажет, что ничего не слышал, потому что не его дело.

— Дым у старой лесной дороги, — докладывал вестовой. — Три двора точно взяты. У Гнилого овражка следы саней и много копыт. Людей гонят к лесу. Не уходят быстро.

— Почему? — спросил Берест.

Вестовой сглотнул.

— То ли добычи много. То ли ждут.

Берест посмотрел на мальчишку.

Тот сидел на земле, завернутый в чей-то плащ, и дрожал всем телом. Не от холода уже. От холода дрожат иначе.

— Видел сколько?

Мальчишка шевельнул губами.

Ничего не вышло.

Косарь присел перед ним.

— Эй. Парень. Сколько?

Мальчишка посмотрел на него, потом на нас.

— Много.

Очень полезный ответ. Настоящая разведка всегда так начинается: “много”, “страшно”, “они все с ножами” и “я не знаю”.

Берест не стал давить. Значит, умел.

— Морановы знаки видел?

Мальчишка кивнул.

— Волхва?

Тот снова кивнул. И вдруг заплакал. Без звука. Просто лицо смялось, и слёзы пошли по грязи.

Берест больше не спрашивал.

Через полчаса пришёл короткий приказ от Боряты: городские свои заняты воротами, стеной, поиском лазутчиков и порядком в посадах. Бересту идти по ряду, отбить людей, взять пленных, если выйдет, не дать шайке уйти к лесу.

Вот и вся высокая политика.

Борята подписал. Берест поднял отряд. Мы пошли.

Семь десятков.

Не все, что были у Береста, но достаточно. Двое конных десятков ушли раньше и шире, через старую мельничную дорогу. Один десяток оставили с санями, запасными копьями и лекарем у развилки. Не потому что их берегли как детей, а потому что без тыла, саней, воды, перевязок и запасного древка даже самый храбрый отряд быстро превращается в толпу с хорошими намерениями.

Берест не был дураком.

В отряде вообще дураки долго не командуют. Их или снимают, или хоронят, или сначала хоронят тех, кто им верил, а потом уже снимают. Берест людей считал. Не как добрый отец, конечно. Как хозяин считает хороший инструмент: дорого стоит, долго точить, жалко ломать по глупости.

Наш десяток поставили ближе к левому краю.

— Удачливых опять туда, где грязь по колено, — сказал Вьюн, поправляя ремень.

— Радуйся, — сказал Рябой. — Могли поставить туда, где по горло.

Гридя проверил кошель за пазухой.

— Если я помру, деньги...

— Не помрёшь, — сказал я.

Он посмотрел на меня серьёзно.

— А если всё-таки?

Вьюн вздохнул.

— Тогда я куплю тебе кобылу. Посмертно. Очень красивую. Сам буду на ней ездить и вспоминать тебя добрым словом.

— Не надо тебе мою кобылу.

— Вот видишь, как сразу захотел жить.

Косарь обернулся.

— Хватит кобылить. Нечай, слушай сюда.

Я слушал.

— Длинные в тесноту не тащим, — сказал он. — Между дворами сами себя ими перетыкаем. У кого топор — топор. У кого меч — меч. Короткие копья вперёд только там, где есть место. Вьюн, если полезешь один, я тебя на месте оставлю. Рябой, край твой. Гридя — центр, щит держишь и не думаешь.

— А если надо? — спросил Гридя.

— Не надо.

Хороший приказ. Короткий. Почти философский.

Длинные копья оставили у саней и у тех, кто держал открытую дорогу. Против конницы, против мёртвых, против того, кто идёт строем на тебя издали, длинное древко — вещь полезная. В тесном дворе, где из-за плетня может выскочить мужик с топором, а другой схватит тебя за щит и повиснет всем весом, длинное копьё быстро становится дорогой палкой, за которую враг тащит тебя мордой в грязь.

Очень обидно умереть от собственной правильной подготовки.

Леший, естественно, тоже увязался.

На этот раз никто не делал вид, что его не видит. Его видели. Косарь видел, Рябой видел, Вьюн видел, даже Малой видел и поэтому старался смотреть в другую сторону.

Леший шёл по краю дороги, грязный, сутулый, в чужой шубе, с палкой через плечо. Простой человек. Псих. Колдун. Старик с дурными глазами, который считал себя лешим и иногда делал такое, после чего очень хотелось согласиться и не спорить.

Косарь покосился на него.

— Твой дед опять за нами?

— Не мой.

— Тогда почему идёт за тобой?

— У него вкус плохой.

— Если он в бою под ноги полезет, я его оттащу за бороду.

Леший услышал. Оскалился.

— Бороду тронешь — пальцы забудут, как расти.

Косарь остановился и посмотрел на него так, как смотрят десятники на полезных, но лишних людей.

— Дед, пока ты рядом с нашим строем, ты либо слушаешь, либо лежишь. Понял?

Леший криво наклонил голову.

— Десятник храбрый.

— Десятник занятой. Храбрость потом.

— Леший запомнил.

— Вот и молодец. Нечай, держи своего психа.

— Не мой.

— Все так говорят.

Деревня была даже не деревня.

Три двора вдоль старой лесной дороги, овин, длинный сарай, скотный загон, банька у ручья, два плетня, сад с голыми яблонями и Гнилой овражек слева. Место не для боя, а для того, чтобы в нём спотыкаться, цепляться щитом за жерди, терять строй, ругаться и получать по голове из-за угла.

То есть прекрасное место для засады.

Дым шёл от сарая, но открытого пожара не было. Скотина ревела в загоне. У колодца стояли связанные люди. Две женщины сидели прямо в снегу, прижимая детей. Один старик лежал у плетня лицом вниз. На спине у него отпечатался сапог.

Видимых врагов было немного.

Слишком немного.

Человек двадцать шарили по дворам, тащили мешки, ругались, гнали скотину. Пятеро у колодца держали связанных. У сарая мелькали ещё. Настоящие морановичи держались ближе к дороге в лес, не лезли в дома, не брали добычу сами. Стояли кучнее, оружие при себе, щиты не бросили. Вот их стоило считать. Остальные — шум. Опасный шум, но всё-таки шум.