Берест не полез сразу.

Конных он не бросил в дворы — там бы они только мешали и ломали ноги коням. Они ушли правее, к лесной кромке, чтобы закрыть отход. Один десяток остался у дороги и саней. Два пошли к правому двору, где плетень был ниже. Ещё один — через сад, короткими перебежками, щитами от возможных стрел. Нашему десятку достался проход между длинным сараем и овражком.

Хорошее место.

В плохом смысле.

Если враг полезет к лесу с добычей или попытается ударить во фланг тем, кто чистит дворы, он пойдёт через нас. Проход узкий: троим тесно, двоим нормально, одному страшно. Слева овражек с кустами, справа стена сарая, под ногами грязный снег, солома и навоз.

Косарь осмотрел место и кивнул.

— Здесь стоим. Не гонимся. Не растягиваемся. Кто за щит хватает — пальцы ему в землю. Вьюн, твоя радость.

— Пальцы или земля?

— Оба.

— Щедро.

Мы встали.

Не стеной, как это любят изображать на красивых картинках, где люди с щитами превращаются в забор. Живой ряд не забор. Если встать слишком плотно, сам себе мешаешь. Если слишком широко — между вами пролезут и порежут. Держать надо так, чтобы сосед мог прикрыть, но не мешал ударить.

Косарь это знал. Рябой знал. Я учился.

Гридя стоял в центре с щитом и коротким копьём. Ломоть рядом с ним. Малой чуть сзади, потому что Малой в первом ряду быстро становился большой проблемой. Вьюн ниже, сбоку, с ножом и коротким щитком. Его задача — не геройствовать, а резать тех, кто полезет под щит, схватит ремень, упадёт у ног или решит, что внизу безопаснее.

Очень грязная работа.

Вьюну подходила.

Сначала всё пошло нормально.

Десятки Береста вошли во дворы, не ломая порядок. Падальщики завопили, побросали мешки, часть бросилась к лесу, часть — к связанным, чтобы прикрыться людьми. Один попытался зарубить старика у колодца, но получил стрелу от городского лучника в грудь и сел, удивлённый чужой невежливостью.

Рядом с овином появился волхв.

Сухой мужик в серой шкуре. Не княжич, не большой человек. Но вокруг него сразу стало больше внимания, чем он заслуживал с виду. На груди у него висела круглая железная бляха на ремне. Тёмная, будто её долго держали в дыму, потом в крови, потом снова в дыму, чтобы не так воняла.

На бляхе были резы.

Я не смог их прочитать. И не хотел.

Волхв не стоял столбом. Он работал. Очень бодро работал, как опытный обманщик на рынке.

Поймал одного из местных за затылок, мазнул ему лоб чёрной сажей, смешанной с кровью, сунул под нос амулет, что-то быстро пробормотал. Тот сначала трясся, потом вдруг оскалился, заорал и побежал к проходу. Ещё двоим волхв провёл пальцами по щекам, плюнул им под ноги, поднял бляху и крикнул так, чтобы слышали все:

— Морана закрыла! Их знаки слепы! Их мёртвые пусты! Кто падёт — встанет за нами!

Очень полезный набор слов.

Особенно для людей, которые пять минут назад думали, не бросить ли мешок и не спасать ли собственную задницу. Дай трусу объяснение, почему сегодня он не трус, — и он на десять ударов сердца станет храбрецом. Иногда десяти ударов хватает, чтобы убить нормального человека.

Я узнал этот приём сразу.

Не магию. Театр.

Сажа, кровь, громкий голос, чужое имя, обещание, что смерть теперь работает на тебя. Старый, как человеческая глупость, способ сделать из толпы стадо, бегущее в нужную сторону.

Проблема была в другом.

Метка под рубахой не заболела.

Не потянулась к смерти. Не кольнула. Не стала тяжелее.

Она затихла.

Вот это было хуже.

Обычно рядом со смертью знак хоть как-то отзывался. Давил, жёг, обещал, требовал. А тут внутри стало тихо. Не спокойно — нет. Спокойствие живое. Это была глухота. Как будто в груди лежал не знак меры, а холодная монета.

Я краем глаза посмотрел на Лешего.

Он стоял у плетня, открыв рот.

Впервые за долгое время не кривлялся.

Потом попятился.

Ещё шаг.

Ещё.

И сел за старый пень у края сада. Именно сел. Не стал тенью, не прыгнул в кусты, не прошептал лесу какую-нибудь мерзость. Сел, обхватил голову руками и заскулил сквозь зубы.

Очень вдохновляющее зрелище.

Особенно когда впереди морановичи, справа местные с топорами, а сзади люди почему-то думают, что рядом с тобой безопаснее.

Первый накачанный волхвом падальщик добежал до нас и попытался схватить Гридин щит.

Плохая идея.

Гридя дёрнулся, но удержал. Ломоть ударил сверху по руке. Я ткнул коротким копьём в бедро. Вьюн снизу полоснул по пальцам. Человек заорал, отпустил щит и упал как раз туда, где удобнее всего было получить ещё раз.

Получил.

Не от меня.

Вот в этом и была сила десятка. Не в том, что каждый у нас был великим бойцом. Не был. Малой, например, великим бойцом не был даже в мечтах своей матери. Сила была в том, что один держал, второй бил, третий добивал, четвёртый не давал соседу сделать глупость.

Толпа так не умеет.

Толпа умеет давить, орать, пугать, хватать, заваливать числом. Если дать ей развернуться — задавит. Если встретить её в чистом поле рыхлой кучей — сомнёт. Если пустить в узкое место по одному-два, да ещё заставить лезть через грязь, плетень и своих же раненых, толпа начинает мешать сама себе.

Берест это понимал.

Косарь тоже.

Поэтому мы стояли в проходе и убивали не “сотню дикарей”. Сотня была где-то там, в дворах, у леса, у загона, за сараем, в страхе, в дыму. До нас доходили по два, по три. Злые, храбрые на чужой крови, неудобные, но уже не сотня.

И мы их резали.

Без красоты.

Один подбежал с топором, ударил по щиту Ломотя, зацепил край и попытался вырвать. Рябой сбоку рубанул его по шее. Второй полез низом, получил нож Вьюна в бедро и мой сапог в лицо. Третий бросил дротик с пяти шагов — попал Малому в щит так, что тот ойкнул и едва не сел. Косарь ударил Малого по шлему ладонью.

— Стоять!

Малой стоял.

Слева, в саду, другой десяток выдавливал местных от яблонь к забору. Не ложился пачками, не кричал “помогите, Нечай”. Работали. Щиты вперёд, двое лучников за ними, топорщик в пролом. У одного бойца стрела торчала из плеча, но его вывели назад, а место сразу закрыл другой. Дорогое это дело — обученный человек. Его не бросают просто так, если можно вытащить.

Справа, у колодца, ещё один десяток отрезал связанных от грабителей. Там было тяжелее: враги пытались прикрыться людьми. Берест сам оказался там, и по его голосу я понял, что кому-то потом будет очень плохо. Возможно, даже тем, кто выживет.

Морановичи пока не лезли.

Ждали.

Волхв продолжал свою работу. Мазал, бормотал, поднимал бляху. Его люди всё меньше походили на грабителей и всё больше на идиотов, которым только что разрешили не бояться смерти. Это опасное состояние. Человек без страха живёт недолго, зато за эти недолгие минуты может испортить много чужих планов.

Метка молчала.

Я убил одного. Потом второго. Потом помог Гриде оттолкнуть третьего.

Ничего.

Смерть есть. Меры нет.

Очень полезное открытие. Особенно если ты строил всю свою грязную бухгалтерию на том, что чужие смерти можно будет потом обменять на своих живых.

— Нечай! — рявкнул Косарь.

Я вернулся в бой.

Морановичи пошли.

Не толпой. Умно. Двое с щитами впереди, за ними трое с короткими копьями, сбоку местные, которых волхв разогнал до нужной степени безумия. Они не пытались сразу вломиться. Били в щиты, отскакивали, заставляли нас отвечать, искали, кто сорвётся.

Я сорвался почти первым.

Не далеко. На полшага. Но в таком месте полшага — уже подарок врагу. Моранович справа сразу ударил. Хорошо ударил. Копьё скользнуло по моему щиту, наконечник нашёл край кольчуги, царапнул бок. Горячее пошло под одеждой.

Косарь ударил его древком по лицу и рявкнул мне:

— Назад, сука умная!

Я шагнул назад.

Иногда начальника полезно слушать. Неприятно, но полезно.

И тут стрела ударила Косарю в лицо.

Не из чистого поля. Не откуда-то красиво издалека. Из тёмной щели под крышей сарая, где кто-то заранее устроился на сеновале. Стрелок ждал не меня. Не Рябого. Не первого попавшегося.