— Возьми.

— Нет.

— Да кто ты такой, чтобы решать?

— Тот, из-за кого ты умрёшь, если пойдёшь.

Радим отступил, будто я ударил его.

Лада схватила его за плечи и прижала к себе. Он не вырывался. Только смотрел на меня.

— Ненавижу, — сказал он.

Я кивнул.

— Правильно.

Связывать их пришлось во дворе.

Твердяту — крепко. Радима — тоже. Мальчишка уже не плакал и не дёргался. Он дал связать руки, но смотрел так, что лучше бы снова кричал.

Ладе я связал руки слабее. Старуху не тронул.

Твердята заметил.

— Почему её нет?

— Потому что кто-то должен развязать вас, когда я уйду.

— Благодетель.

Я затянул последний узел.

— Нет.

Кобылу вывести оказалось проще, чем оседлать.

Я видел, как Нечай возился с конями: где подтянуть, где поправить, как не перекрутить ремень. Видел много раз. Сам не делал ни разу. Пока кобыла стояла у хлева, мне казалось, что всё понятно. Когда я взялся за старую сбрую, оказалось, что ремни живут своей жизнью.

Я положил попону неровно. Седло съехало. Я подтянул один ремень, другой оказался не там. Кобыла недовольно переступила, мотнула головой и попыталась повернуться к хлеву.

— Не так! — не выдержал Твердята.

Я посмотрел на него.

Он сидел связанный у стены избы и злился так, будто я не грабил его, а портил хорошую работу.

— Подпругу под брюхо, дурья голова. Не по ребру. Натрёшь — она через версту встанет.

Радим тоже не выдержал:

— Попона складкой легла. Ты ей спину собьёшь.

— Молчать, — сказал я.

— Сам молчи! — выкрикнул мальчишка. — Коня украсть можешь, а седлать не умеешь!

Лада резко сказала:

— Радим!

— А что? Он её угробит!

Я стиснул зубы, снял седло, поправил попону и начал заново.

— Левее, — буркнул Твердята.

Я поправил.

— Не так резко тяни. Она не виновата, что тебе руки не туда вставлены.

Я медленно выдохнул.

— Ещё слово — и оставлю вас связанными до ночи.

— Оставь, — сказал он. — Только кобылу не калечь.

Я всё-таки сделал, как он говорил. Радим подсказывал зло и точно. Лада молчала, но когда я потянул не тот ремень, она отвернулась с таким видом, что я сам понял: опять неправильно.

Наконец седло легло более-менее ровно.

Леонтий стоял у плетня. Я видел его краем глаза. Он молчал, но, кажется, даже ему было ясно: Нечай сейчас смеялся бы до слёз.

Я вывел кобылу за ворота.

Она не хотела идти. Упиралась, мотала головой, косилась на меня белым глазом. Я не стал бить. Потянул повод и сказал тихо:

— Пойдёшь. Мы оба теперь пойдём.

Радим у крыльца поднял голову.

— Вор!

Я сел в седло с третьей попытки. Бок сразу обожгло. Кобыла шагнула в сторону, едва не прижав меня к забору.

— Повод не рви! — крикнул Твердята. — Рот ей порвёшь!

Я ослабил руку.

Радим смотрел на меня с ненавистью.

— Вор!

Я посмотрел на него сверху вниз.

— Запомни лицо.

Твердята спросил:

— Зачем?

— Чтобы, если сяду на стол, пришёл за своим.

Он плюнул в снег.

— Я приду.

— Приходи.

Я развернул кобылу к лесу. Она шла тяжело, недовольно, но шла. Не конь. Не спасение. Но уже не пешком.

Долго я не оборачивался.

Потом всё-таки оглянулся.

Лада уже резала верёвку на руках мужа. Старуха стояла у крыльца и смотрела мне вслед. Радим тоже смотрел. В его лице не было страха.

Только ненависть.

Дым из трубы поднимался ровно, как будто ничего не случилось.

Для них я был не княжичем. Не человеком, которого предали и почти убили. Не тем, кто вчера потерял троих.

Я был разбойником, который вышел из леса и забрал коня.

И они были правы.

Лес принял меня обратно почти сразу. Я не пошёл по открытой дороге. Вёл кобылу между деревьями, где мог, потом сел, когда ноги стали подкашиваться. Она слушалась плохо. Несколько раз останавливалась и пыталась повернуть назад.

— Нечай бы смеялся, — сказал Леонтий.

Я натянул повод слишком резко. Кобыла мотнула головой, обиженно фыркнула.

Я ослабил руку.

— Знаю.

Мы проехали ещё немного.

— Пусть смеётся, — сказал я.

Леонтий не ответил.

Когда хутор окончательно скрылся за деревьями, он спросил:

— Почему ты их не убил?

Я повернул к нему голову.

— Что?

— Хозяина. Женщину. Мальчишку. Старуху. Собаку заодно. Тогда никто бы не побежал на заставу. Ты взял бы всё, что хотел, и знак наполнился бы.

Я остановил кобылу.

Леонтий стоял на снегу спокойно. В голосе не было ни насмешки, ни злости. Это было хуже.

— Проверяешь? — спросил я.

— Спрашиваю.

— Чтобы потом проповедь прочитать?

— Если понадобится.

Я посмотрел туда, где за деревьями остался хутор.

— Я только учусь быть бесчувственной сволочью, Леонтий. Всё ещё впереди.

Он долго молчал.

— Не шути так.

— Я не шучу.

— Тогда тем более не говори.

Я тронул кобылу дальше, но он пошёл рядом.

— У тебя ещё есть выбор, Всеволод.

— Был уже разговор про выбор.

— Значит, будет ещё один. У человека иногда остаётся только это. Не победа, не сила, не дорога назад. Только выбор не стать хуже, чем можно.

— Я ограбил крестьян.

— И оставил их живыми.

— Забрал коня. Весной им пахать нечем.

— И всё же оставил их живыми.

— Великое милосердие.

Леонтий остановился.

— Да, милосердие. Маленькое, кривое, испуганное, но милосердие. Не смей презирать его только потому, что оно не чистое.

Я тоже остановил кобылу.

— Ты мне сейчас адом грозить будешь?

— Буду, если надо.

— Я не верю в ад.

— После всего, что ты видел?

— Да.

Он смотрел на меня так, будто я сказал, что не верю в снег, стоя по колено в сугробе.

— Ты видел богов.

— Я видел сильных существ, которых люди называют богами.

— Ты видел мёртвых.

— Я видел явление, которое не могу объяснить.

— Ты говоришь с призраком священника.

— Говорю.

— И всё равно?

— Леонтий, я вырос в мире, где молнию давно перестали считать гневом небес. Её измерили. Описали. Научились отводить в землю. Если что-то существует, значит, у этого есть устройство. Просто мы его ещё не знаем.

Он медленно перекрестился.

— Душу ты тоже собираешься измерить?

— Если она существует, когда-нибудь измерят и её.

— А Бога?

— Я не видел твоего Бога.

— Но видел чудо.

— Я видел силу. Магию. Метку. Тебя. Это не доказывает, что поповские сказки про ад и рай правдивы. Люди всегда объясняют непонятное так, как умеют. Одни говорят — бог. Другие — бес. Третьи — морок. Когда-нибудь кто-то разберёт это по косточкам и назовёт нормальными словами.

Леонтий долго молчал.

— Религия для тебя всё ещё опиум?

— В моём мире так говорили.

— А для меня — хлеб.

Я не нашёлся, что ответить.

Он посмотрел на меня устало.

— Не верь в ад, если не можешь. Но простой путь вниз существует и без веры. Когда человек говорит себе: «Так быстрее. Так надёжнее. Так меньше риска». Сначала он берёт коня. Потом убивает хозяина, чтобы тот не донёс. Потом мальчишку, чтобы не вырос с ножом. Потом деревню, чтобы другие боялись. И каждый раз можно объяснить. Каждый раз будет причина.

Я сжал повод.

— Думаешь, я не понимаю?

— Думаю, ты понимаешь. И потому ещё не потерян.

— Это утешение?

— Нет. Это труднее утешения.

Мы снова поехали.

Ночью я почти не спал. Сидел под елью, завернувшись в украденную свиту, и ел чужой хлеб. Он был плотный, кислый, с примесью мякины. Я отламывал маленькие куски, долго жевал и всё равно давился. Не от вкуса. Перед глазами стоял Радим, который смотрел мне вслед и уже знал, кого будет ненавидеть.

Четыре клыка лежали у меня на ладони.

Два маленьких я держал дольше остальных.