Леонтий сидел напротив. Он не грелся у огня, потому что огня не было, да и греться ему было нечем. Просто сидел, как живой, и смотрел в темноту.

— Они не хотели бы этого, — сказал он.

Я сжал клыки в кулаке.

— Они уже ничего не хотят.

Леонтий медленно повернул ко мне голову.

— А ты?

Я убрал клыки за пазуху.

— Я хочу дойти.

Утром дорога стала люднее.

Не сразу. Сначала я только заметил, что следов на снегу больше, чем должно быть на тихом тракте между хуторами. Потом со стороны дороги донёсся конский топот, и я увёл кобылу в лес. Спрятался за елями, зажав ей морду рукой, чтобы не фыркнула.

Мимо прошёл разъезд. Шестеро. Впереди двое с копьями, позади один с луком. Одеты по-разному, не как княжеская дружина, но оружие держали уверенно. На рукаве у одного я заметил зелёную велесову вязь.

Они говорили негромко. Я разобрал только:

— ...самозванец...

— ...раненый...

— ...Борята велел всех смотреть...

Кобыла переступила с ноги на ногу. Я прижал ладонь сильнее. Она послушалась.

Когда разъезд ушёл, я выждал долго. Только потом вывел кобылу обратно.

Днём пришлось прятаться ещё дважды. Один раз от телеги с вооружёнными мужиками, другой — от троих всадников, которые ехали быстро и не смотрели по сторонам. На дороге уже шевелилась новая власть. Ещё не крепкая, но жадная до чужих имён.

Ближе к вечеру я встретил калик.

Сначала услышал пение.

Голоса шли с дороги, неторопливые, хрипловатые. Не праздничные. Такие голоса бывают у людей, которые поют не для веселья, а чтобы ноги не забыли идти.

Я увёл кобылу в ельник и стал смотреть.

Их было трое.

Старший шёл впереди, опираясь на посох. Один глаз у него был затянут бельмом, второй смотрел так остро, что слепым его назвать не хотелось. На плечах — латаный плащ, за спиной — мешок. Второй был моложе, широкоротый, с густой русой бородой и гуслями в кожаном чехле. Третий почти не говорил: сухой, длинный, с обмороженным носом и маленьким свёртком под мышкой.

Они остановились у старой сосны, где дорога расширялась. Там было место для ночёвки: следы прежних костров, куча сухих веток под навесом корней, камни вокруг золы.

Молодой снял мешок и сказал:

— Здесь встанем?

Старший прислушался к дороге.

— Здесь. До следующей деревни затемно не дойдём.

Молчаливый уже собирал ветки.

Я не вышел сразу.

Ждал, пока они разведут маленький костёр, пока достанут сухари, пока молодой не начнёт ругаться, что сухари каменные, а зубы у него не железные.

Тогда я вывел кобылу из леса.

Молодой сразу схватился за нож.

Старший поднял посох.

Молчаливый отступил за сосну, но не убежал.

— Не подходи, — сказал молодой.

— Не подхожу.

— Кто такой?

— Путник.

— Путники из леса не выходят с сулицей.

Я остановился в нескольких шагах от костра.

— Мне нужны новости. Я заплачу едой.

Молодой смотрел на мой шлем, кольчугу и плащ.

— Велесовский?

— Нет.

Старший наклонил голову.

— Раненый?

— Был.

— Все раненые так говорят.

Я снял с плеча мешок, достал хлеб и кусок сала, отрезал часть ножом и положил на снег рядом с костром. Не бросил. Положил.

Калики переглянулись.

— Садись там, — сказал старший и показал посохом на место напротив. — Сулицу рядом не клади. Держи при себе, раз уж держишь.

Я сел так, чтобы видеть дорогу и лес одновременно. Кобылу привязал рядом, но не рассёдлывал. Старший заметил, но спрашивать не стал.

Молодой взял хлеб, понюхал.

— Свежий.

— Ешь.

— Чужой?

— Ешь, сказал.

Он посмотрел на старшего. Тот кивнул. Молодой откусил, пожевал, потом передал молчаливому.

Некоторое время мы ели молча.

Старший первым спросил:

— Про что слушать хочешь?

— Про Меров.

Молодой перестал жевать.

Молчаливый поднял глаза.

Старший не удивился, но посох в руках повернул чуть иначе.

— Про Меров нынче опасно слушать.

— Опаснее не знать.

— Кому как.

— Что в городе?

Старший отломил маленький кусок сала.

— Шум был. Теперь тише.

— Что за шум?

Молодой ответил быстрее:

— Люди княжича вспоминали. Кто-то кричал, что Борята власть украл. Кто-то говорил, что княжич жив. Двоих на торгу били кнутом. Одного потом не видели.

Старший бросил на него недовольный взгляд.

— Болтай меньше.

— Он еды дал.

— Еда языку не хозяин.

Молодой замолчал.

Старший продолжил уже сам:

— Борята сидит крепко. Пока. Велесовичи при нём. По улицам ходят их люди. У ворот тоже. Говорят, они морок с Боряты сняли.

Я поднял глаза.

— Какой морок?

— Морановский. Так теперь рассказывают. Будто когда княжича топить велели, Борята был не в себе. Морановы волхвы его оплели, он их приказ выполнял, а сам того не понимал. Потом велесовичи пришли, морок сняли, город удержали.

Молодой не выдержал:

— А до того, говорят, те же велесовичи ему серебро носили.

Старший резко сказал:

— Говорят много.

Молодой упрямо продолжил, но уже тише:

— Ну а что? Все знают. Борята им нужен. Княжеской крови нет, зато боярин видный. Посадят впереди, а сами за спиной вожжи держат.

Молчаливый вдруг сказал:

— Свадебный генерал.

Я посмотрел на него.

Он пожал плечами.

— У нас так старики говорят. Сидит красиво, а делает не он.

Старший поморщился, но спорить не стал.

— А морановичи? — спросил я.

— Жгут, — сказал молодой.

Старший кивнул:

— На юге худо. Где село за Боряту — туда могут прийти морановы люди. Где село пустое — туда приходят голодные. Где дорога слабая — там грабят все. Потом каждый говорит, что это не он.

— Борята собирает ополчение?

— Собирает, — сказал старший. — Кричит, что надо прогнать морановичей, пока они весь край не выели. Людям это понятно. Когда горит соседнее село, не до княжьих прав.

— А княжич?

Трое калик молча посмотрели на меня.

— Что княжич? — спросил старший.

— Что о нём говорят?

Молодой вытер пальцы о снег.

— Что утонул.

Старший добавил:

— И что теперь ходит самозванец. Раненый, злой, в чужом железе. Выдаёт себя за Святослава Меровича. Одни говорят — морановичи его пустили, чтобы город расшатать. Другие — что это бес в княжьей коже. Третьи — что правда княжич, только это шёпотом и после третьей кружки.

Молчаливый тихо сказал:

— На заставе нынче всех таких смотрят.

Я спросил:

— Каких?

— Одиноких. Раненых. Без людей. С хорошим оружием не по чину.

Молодой посмотрел на мою кольчугу и тут же отвёл глаза.

Он понял раньше остальных.

Старший заметил это.

— Ты кто? — спросил он.

Я мог соврать.

Назваться дружинником. Беглым велесовичем. Разбойником. Тем, кого лучше не трогать.

Но чужая ложь уже работала против меня.

— Святослав Мерович, — сказал я.

Молодой вскочил так резко, что едва не опрокинул котелок.

— Мать честная...

Молчаливый отступил ещё на шаг и сделал знак рукой. Старший остался сидеть, но лицо у него стало жёстким. Теперь посох был уже не дорожной палкой.

— Не кричи, — сказал он молодому.

— Он...

— Не кричи.

Молодой сел обратно, но уже не ел.

Старший смотрел на меня внимательно.

— Докажешь?

— Нет.

— Тогда почему должен верить?

— Не должен.

— Зачем сказал?

— Чтобы вы знали, какую правду несёте, если решите нести.

Старший усмехнулся без радости.

— Нам бы свои ноги донести.

— Борята врёт, — сказал я. — Его не околдовали морановичи. Он знал, что делает. Велесовичи не спасли его от морока. Они купили его раньше, а теперь прикрывают сказкой. Морановичи тоже не спасители. Они грабят, жгут и поднимают мёртвых, когда им надо. Но приказ топить меня шёл через Боряту.

Молодой сглотнул.

— Через Боряту или от Боряты?