Тупых, ленивых и совсем мягких от нас убрали.

Не из жалости. Просто в моём десятке теперь собирали тех, кого можно либо сделать опасными, либо быстро закопать. Очень удобный отбор. Почти как в ремесленную школу, только выпускной экзамен с топорами.

Косаря довезли живым.

В Мерове его забрали лекари. Стрелу вынули уже там. Говорили, орал так, что один ученик лекаря упал в обморок. Значит, Косарь был жив и продолжал воспитывать слабых даже без слов.

К вечеру я смог к нему зайти.

Лицо замотано. Один глаз открыт. Второй скрыт повязкой. Рот стянут, говорить он не мог. Да и хорошо. Не всякому человеку надо давать голос сразу после того, как ему в лицо прилетела стрела.

Он увидел меня.

Я стоял у двери и чувствовал себя идиотом.

— Десяток дали мне, — сказал я.

Косарь смотрел.

Молчал.

Потом медленно поднял руку и ткнул пальцем мне в грудь.

Потом в сторону двора.

Потом сжал кулак.

Смысл я уже знал.

Не просри.

— Постараюсь, — сказал я.

Он посмотрел так, что стало ясно: “постараюсь” — слово для слабых.

— Не просру, — исправился я.

Косарь моргнул.

Возможно, одобрил.

Возможно, просто хотел спать.

Я вышел на двор уже ночью.

Леонтий ждал у стены.

— Ты получил то, чего боялся, — сказал он.

— Не получил. Выдали под расписку, без права отказаться.

— Теперь они твои.

— Не начинай.

— Уже поздно не начинать.

Я посмотрел на двор. На казарму. На людей, которые теперь будут ждать моего голоса. На Вьюна, который у дверей пытался объяснить новому мяснику, почему воровать у своих — плохая идея, если вокруг слишком много людей с ножами. На Гридю, который пересчитывал деньги. На Рябого, сидевшего у бревна с таким видом, будто он всю жизнь знал, что я вляпаюсь.

Я думал, что не хочу новых своих.

Получилось, как обычно.

Меня никто не спросил.

Просто дали десяток: Рябого вместо совести, Вьюна вместо головной боли, Гридю с его проклятой кобылой, четырёх новых бедствий, пару старых и приказ держать.

А ещё где-то там ушёл сухой волхв с железкой, от которой моя мера стала мёртвой, а Леший — обычным скулящим стариком.

То есть теперь у меня были люди, которых надо спасать, и враг, рядом с которым я мог не спасти никого.

Хорошее повышение.

Сразу видно — карьерный рост.

Десятником я стал вечером.

А платить за это пришлось уже ночью.

Правильный порядок. Сначала человеку выдают должность, потом сразу объясняют, что должность — это не власть, а новый способ тратить деньги, здоровье и остатки разума. В моём случае начали с денег. То есть с пьянки.

Проставляться, как выяснилось, надо было обязательно.

Не по закону. По обычаю. А обычай в таких местах крепче закона. Закон ещё можно обойти, если у тебя есть нужный человек, нужная монета или достаточно большая дубина. Обычай обходит тебя сам, бьёт по затылку и спрашивает, почему ты до сих пор не налил старшим людям.

Сидели в отдельной горнице на постоялом дворе, который Берест иногда использовал для разговоров с городскими.

Не в общей зале, где Вьюн через пять минут нашёл бы троих родственников, двух должников и один плохо лежащий кошель, а наверху, за дверью, которую сторожил здоровый парень с лицом табурета.

Берест, шесть десятников и я.

Семь, если считать меня.

Очень хотелось не считать.

Косаря не было. Косарь лежал у лекарей с перебинтованным лицом и, если верить слухам, пытался ругаться глазами. У него получалось. В этом я не сомневался. Косарь вообще был из тех людей, которые даже молчанием могут обложить тебя так, что потом хочется помыться.

Без него за столом стало больше места.

И меньше покоя.

Десятники меня знали. Не близко, слава богам, но достаточно. Видели в строю, слышали про засаду, про стрелу Косарю, про мой десяток, который опять вернулся почти целым. На лицах у всех было примерно одно и то же: полезный, но непонятный. А непонятное взрослые вооружённые мужчины не любят. Особенно если непонятное сидит рядом, пьёт их мёд и теперь вроде как стало равным.

Пьянка, как выяснилось, была пьянкой только для тех, кто смотрел снаружи.

На столе стоял мёд, хлеб, мясо, квашеная капуста, жареная рыба, лук и миска с чем-то, что, видимо, когда-то хотело быть кашей, но передумало. Кружки наполняли исправно. Тосты говорили тоже исправно. Только Берест пил мало, ел ещё меньше и смотрел так, будто у него не пир, а смотр оружия.

Это раздражало. Человек, который пьёт мало на пьянке, всегда опасен. Он потом всё помнит. Остальные хотя бы получают честное право утром сказать: “не было такого”. Берест такого права себе не оставлял.

— За нового десятника, — сказал он.

Кружки подняли.

Я тоже поднял.

— Чтобы держал людей.

Вот и весь тост. Без славы, чести и прочей звонкой дряни. Держал людей. То есть не ронял, не терял, не тратил по глупости.

Очень трогательно.

Выпили.

Мёд был крепкий, густой, с травами. После третьей кружки у человека появляется уверенность, что он ещё вполне разумен. После четвёртой — что разумными стали остальные. После пятой обычно начинается правда. А правда, как известно, вещь в хозяйстве опасная. Её лучше держать в сарае, на цепи и кормить через щель.

До пятой кружки Берест не дал дойти никому.

Он поставил свою, отодвинул миску и сказал:

— Теперь по делу. Сивак.

Вот так.

Налили человеку за звание, дали кусок рыбы, и сразу — по делу. На нормальных работах тоже любили под видом праздника устроить совещание, только здесь вместо протокола были ножи на поясах.

Сивак, широкий, седой в бороде, с надрубленным ухом, вытер пальцы о край стола.

Он был из тех людей, у которых даже сидение выглядит как оборона позиции. Шея короткая, плечи тяжёлые, глаза спокойные. С таким хорошо стоять рядом в бою и плохо спорить из-за последнего куска мяса.

— Люди живы, — сказал Сивак. — Двое с резаными руками, но держат. Один кашляет, до утра посмотрю. Если слабеть начнёт — к лекарю.

— Люди твои, — сказал Берест.

— Знаю.

И всё.

Не “люди плохие”, не “зелёные дурни”, не “этот боится”, не “тот ленится”. Люди — его. Значит, его головная боль. Десятник мог бить, учить, менять местами, ставить в задний ряд, ругаться, но не жаловаться сотнику на то, что ему достались живые люди с недостатками. Война, как выяснилось, не принимала претензий по качеству товара.

— Что не твоё? — спросил Берест.

Сивак почесал шею.

— Мыло.

За столом сразу зашевелились.

— Вот, — сказал кто-то с другого края. — Мыло.

— Новое? — спросил Берест.

— Новое, — сказал Сивак. — Дрянь. Люди чешутся. Шея красная, под ремнями красное, под кольчугой хуже. В бою начнёт чесать — дёрнется не туда.

— У меня двое кожу содрали, — сказал Кривец, худой десятник с одним белёсым глазом. Говорил он тихо, но почему-то все слышали. — Один ночью скрёбся так, что сосед решил — мышь в соломе. Чуть копьём не ткнул.

— Мыло заменю, — сказал Берест.

Не “посмотрим”, не “потом”, не “терпите”. Заменю.

И я вдруг понял, что он правда это запомнил.

Не красиво, не по-отечески, не потому что ему было жалко красные шеи. Просто боец, который чешется под кольчугой и думает о коже, а не о щите, — плохой боец. Плохой боец умирает сам и открывает соседа. Сосед тоже умирает. Потом десятник орёт. Потом сотник недосчитывается людей. Потом нужно кормить новых, учить новых, вооружать новых.

Мыло, значит.

Великая военная тайна.

— Что ещё?

— Левая серая кобыла захромала, — сказал Сивак. — Та, что под вьюк. Кузнец смотрел, говорит, может отойти, а может нет. На дальний выход я бы её не ставил.

— Замена?

— Нужна. Хоть старая, но ровная. Иначе сани встанут, а потом все будут вспоминать, как жалели одну клячу.

Берест кивнул.

— Запомнил. Кривец.