Потом её ударило болью.

Настоящей.

Она выгнулась, как от кипятка, захрипела, пальцами разодрала себе щёки, будто хотела снять кожу раньше, чем кожа сама поползёт. Лицо потекло.

Не как в сказке. Не красиво.

Сначала смазалась линия щеки. Потом кожа пошла пятнами, будто под ней кто-то шевельнул пальцами. Губы стали тоньше, нос провалился, глаза поплыли в стороны. Голос сорвался на визг — уже не её.

Мать перестала быть матерью не сразу.

Вот что было хуже всего.

Несколько ударов сердца она ещё оставалась похожей. Достаточно похожей, чтобы тело Святослава внутри меня успело взвыть.

Радмила отпрянула.

Леший швырнул вторую горсть — уже в неё.

Девочка закричала.

Не детским голосом.

Она упала боком на лавку, задёргалась, ножками ударила по столу, и её лицо тоже начало срываться. Детские щёки смялись, кожа посерела, коса расползлась грязными прядями. Передо мной уже была не девочка, а мелкая сухая баба с острыми зубами и глазами, полными злобы.

Обе ведьмы бились в болевом шоке, царапали себе лица и не могли даже подняться.

Старуха у двери выпрямилась.

Очень ровно выпрямилась.

— Опоздал, лесной, — сказала она.

— Успел, — прошипел Леший. — Нечай сытый. Сытый Нечай — живой Нечай. Редкая польза пьянства.

Старуха улыбнулась.

Теперь уже не как слуга.

Дверь за её спиной распахнулась.

В горницу вошли стражи.

Не влетели, не посыпались, как пьяная деревенская драка. Вошли быстро и правильно. Восемь человек. Боярские. Короткие кольчуги, железные шапки, щитки, топоры, ножи, короткие мечи. Оружие для дома, не для красивой сечи на поле. Люди, которые понимали, что в тесной горнице длинное железо иногда хуже табурета.

За ними — мужчина в дорогой тёмной одежде, с цепью на груди и лицом человека, который уже представил себе награду.

Я узнал его.

Не я — Святослав.

Боярин Доброгост. Когда-то сидел за столом у отца Святослава ниже старших, улыбался слишком часто, дарил дорогие, но не главные подарки и всё время смотрел, кто на кого смотрит. Он тогда проиграл спор о перевозе и весь вечер кивал так, будто это была не потеря денег, а проявление мудрости. Человек из тех, кто всю жизнь ждёт, когда большой дом треснет, чтобы первым вынести сундук и назвать это верностью.

— Живым он был бы дороже, — сказал Доброгост. — Но и мёртвым сойдёт.

Очень любезно.

Всегда приятно, когда твою цену обсуждают при тебе.

Стражи не стали бросаться по одному.

Жаль.

Очень хотелось бы, чтобы жизнь хотя бы раз подыграла дурацким сказкам.

Они разошлись веером, как позволяла горница. Двое к окну, трое от двери, двое вдоль стены, один остался у боярина. Старуха-ведьма шагнула в сторону Лешего. Леший оскалился и вытащил костяной нож, которого секунду назад у него в руке не было.

Меч у меня был.

Конечно был.

Десятник без меча ночью в Мерове — это не человек, а будущий рассказ. Только достать его, когда восемь человек уже закрывают комнату, оказалось сложнее, чем красиво умереть.

— Нечай, — сказал Леший, не глядя на меня. — Эти твои. Эта моя.

— Щедро.

— Не благодари.

Восемь стражей двинулись сразу.

Вот это было неприятно.

Когда враг бежит один — это человек. Когда восемь обученных людей делают шаг одновременно — это уже помещение становится меньше. Очень быстро.

Я включил ускорение.

Не как герой. Как человек, которого сейчас зарежут, если он будет честно жить в обычном времени.

Мир стал резче.

Не медленнее. Не надо сказок. Просто между чужим движением и моим ответом вдруг появилось место. Узкое, дорогое, кровавое место, куда можно сунуть решение.

Первый страж шёл слева, щитком прикрывая бедро, меч коротко. Второй сверху справа — топор. Третий прямо на меня, не для удара, а чтобы связать. Остальные закрывали выход.

Они хотели не убить сразу.

Взять.

Очень лестно. Почти комплимент.

Я сделал то, чего они не ждали: не отступил, а шагнул внутрь.

Под топор.

Топор прошёл мимо уха, стукнул по балке. Я ударил ножом первого под подбородок, туда, где кольчуга кончалась и начиналась самоуверенность. Нож вошёл плохо, зато глубоко. Страж захрипел, выпустил щиток. Я дёрнул его на себя, разворачивая тело между мной и остальными.

Стало тепло.

Метка под рубахой шевельнулась.

Не сильно. Не песней. Просто чужая смерть легла в счёт, как монета в грязную ладонь. Я отметил это краем сознания и сразу забыл. Некогда было радоваться бухгалтерии.

Труп ещё падал, а я уже вырывался из круга.

Не красиво.

Плечом в стол, локтем в челюсть второму, сапогом по лавке. Лавка поехала, кто-то споткнулся. Я скользнул вдоль стены и наконец выдернул меч.

Не свой.

Меч убитого стража.

Короткий, тяжёлый, удобный для дома. Не прекрасное оружие героя, а нормальный кусок железа для близкой работы. То есть как раз то, что надо, когда вокруг слишком много людей с плохими намерениями.

Но стражи были не дураки.

Они не закричали, не полезли по одному, не начали мстить за товарища красивыми замахами. Отступили на два шага, сдвинулись, закрыли щитками середину, короткие клинки наружу. Четверо передо мной. Двое смещаются к бокам. Один у двери. Один у боярина.

Профессионально.

Очень обидно.

— Не играть, — коротко сказал старший из них. — Сжать.

И они пошли.

Строем.

Не воинским широким строем, не полевой стеной. Домашним. Тесным. Один давит, второй режет под руку, третий ждёт, куда я уйду. Щитки не дают мне ударить глубоко. Клинки короткие, быстрые. Топор только у одного, и тот держит его низко, для ноги или локтя.

Я отступил.

Раз.

Ещё.

Спина почти коснулась стены.

Леший в это время дрался со старухой-ведьмой.

И вот это было зрелище.

Она не билась как человек. Суставы у неё работали слишком свободно, руки казались длиннее, чем надо, пальцы цеплялись за воздух и оставляли в нём тонкие тёмные царапины. Она не столько била, сколько пыталась удержать Лешего на месте: поймать за горло, прижать к косяку, договорить что-то шипящее ему прямо в лицо.

Леший не давал.

Он прыгал вокруг неё низко, почти по-собачьи, шипел, плевался, кидал щепки, соль, пепел, какие-то узлы. Один узел попал ведьме на плечо и тут же задымился. Она сорвала его вместе с куском кожи. Леший вцепился ей в руку зубами, мотнул головой, как злая собака, и отпрыгнул с куском мяса во рту.

Нормальные люди так не дерутся.

Впрочем, нормальные люди вообще стараются не доводить до драки с ведьмой в боярской горнице.

Две другие ведьмы постепенно переставали биться.

Плохо.

Порошок Лешего сорвал с них лица и болью прижал к полу, но боль не вечная. Даже хорошая боль. Они шевелились всё осмысленнее. Мелкая, бывшая Радмила, уже пыталась уползти под стол. “Мать” скребла пол ногтями и тянулась к разлитому отвару.

У меня на это не было рук.

У меня вообще рук было преступно мало.

Стражи сжали.

Первый ударил щитком в грудь. Второй снизу в бедро. Я ушёл на полшага, меч скользнул по щитку, бесполезно. Третий сразу добавил сверху, не давая поднять руку. Я ударился плечом о стену.

Вот и всё, подумал я.

Очень короткая мысль.

И тут мёртвый страж у стола поднялся.

Плохо поднялся. Неловко. Как человек, которому забыли объяснить, что он умер, а он не хочет показаться невежливым.

Леонтий.

Кровь из разрезанного горла ещё шла. Значит, тело было тёплое.

Мёртвый страж перекрестился.

Криво. Чужой рукой, чужими пальцами, в языческом доме, среди ведьм, крови, мяса и опрокинутого мёда.

— Господи, укрепи, — сказал Леонтий мокрым голосом.

Вот тут строй у них и дрогнул.

Не развалился. Профессионалы, гады. Но дрогнул. Потому что когда товарищ, которого только что зарезали, встаёт за твоей спиной и крестится, даже самый дисциплинированный человек на миг вспоминает, что у него где-то внутри есть душа. Или хотя бы место, где она могла бы быть, если бы он не выбрал работу у боярина.