Леонтий ударил им в спину.

Не мастерски.

Тело было чужое, тяжёлое, кровь уходила, шея держалась плохо. Но мёртвому не нужно беречь себя. Он врезался в заднего стража, вцепился ему в лицо, повалил на дверь. Тот заорал. Ещё один обернулся.

Одного мига хватило.

Я ударил ближайшего в колено, не пробил, но сбил шаг. Второму ткнул мечом в запястье. Третьего толкнул плечом на стол. Строй перестал быть строем и стал людьми. А люди умирают легче.

Метка шевельнулась ещё раз.

Тихо.

Тяжело.

Я отметил и это. Не стал думать.

Старший страж понял быстрее остальных.

— Спиной! Спиной к стене! — заорал он. — Мёртвого руби!

Они начали перестраиваться.

И снова почти успели.

Леонтийское тело уже слабело. Кровь уходила, кожа у шеи темнела, пальцы хуже держали рукоять. Один страж рубанул мёртвое тело по плечу. Второй ударил в бедро. Леонтий пошатнулся.

Тогда я убил нового.

Коротко.

Почти случайно, если не считать ускорения, меча и полной готовности воспользоваться любой чужой ошибкой. Страж полез добить Леонтия, открыл бок. Я воткнул меч под ребро и провернул.

Он выдохнул.

Упал.

Леонтий вышел из старого тела.

Это выглядело неправильно.

Не дымом, не светом. Просто мёртвый страж вдруг стал окончательно мёртвым, рухнул мешком, а свежеубитый на полу вздрогнул, выгнулся, схватил воздух ртом и открыл глаза.

Леонтий пересел.

Пока кровь не остыла.

— Прости, — сказал он уже другим голосом.

Кому прости? Убитому? Богу? Мне? Себе?

Некогда было уточнять. Очень жаль, я люблю содержательные богословские беседы посреди резни.

Теперь удар вышел сильнее.

Свежее тело слушалось лучше. Леонтий поднялся быстрее, подхватил выпавший меч и ударил одного из стражей по затылку рукоятью. Не убил, но уронил. Я добил.

Леший тем временем проигрывал.

Не сразу. Не явно. Но ведьма теснила его к печи. Она уже не пыталась казаться старухой. Лицо вытянулось, рот стал слишком широким, глаза — как мокрые угли. Она поймала его костяной нож в воздухе, вывернула ему руку, второй рукой вцепилась в горло.

Леший захрипел.

— Нечай! — выкрикнул он.

Я не мог.

Передо мной оставались трое стражей и старший.

Леонтий мог.

Он развернулся, будто услышал не ушами, а чем-то другим, и метнул костяной нож Лешего.

Не в стража.

В ведьму.

Нож вошёл ей под ребро.

Ведьма остановилась.

На миг — просто удивилась.

Потом начала гнить.

Быстро.

Не как труп, которому дали полежать. Не постепенно. Кожа почернела вокруг ножа, пошла пузырями, вспухла, лопнула. Запах ударил в горло так, что один из стражей сбился с шага. Мясо на ведьме просело, как мокрая глина под пальцами. Она завизжала, но голос сразу стал булькающим. Щёки провалились. Живот распался. Руки обвисли на костях.

Через несколько ударов сердца от неё остался скелет.

Не сухой.

Мокрый, красный, обтянутый местами чёрными лохмотьями. Над костями парил кровавый туман, горячий, густой, с запахом тухлого мяса и железа.

Леший рухнул на пол, хватая воздух.

— Мой нож... — прохрипел он. — Хороший был.

— Потом пожалеешь.

— Уже жалею.

Стражи дрогнули окончательно.

Тут я их понял.

Работа у них была: схватить княжича. Ну, может, убить, если совсем не получится. Нормальная боярская работа. Рискованная, но понятная. А в горнице за последние минуты случилось: ведьма потеряла лицо, мёртвый страж встал и перекрестился, другой мёртвый тоже встал, третья ведьма сгнила до скелета с кровавым паром.

За такое должны доплачивать.

Сильно.

Старший всё ещё пытался держать их.

— К двери! — крикнул он. — Боярина закрыть!

Поздно.

Я пошёл на него.

Не один. Сбоку ударил Леонтий. Не идеально, но достаточно. Старший принял его на щиток, открылся мне, я ударил мечом в горло. Тот успел поднять плечо, меч вошёл выше ключицы. Не смертельно сразу. Тогда я ударил ещё раз.

Метка пополнилась.

На этот раз ощутимо.

Не радостью. Не силой. Тяжестью. Как будто под рубаху положили горячий камень. Хороший такой камень. Нужный. Мерзкий.

Последние двое бросили оружие.

Один упал на колени.

Второй рванул к окну.

Леонтий поймал коленопреклонённого за ворот и приложил лицом к стене. Не из злости. Просто чтобы не мешал. С христианским милосердием вообще часто бывают технические сложности.

Бегущего к окну догнал Леший.

Он не встал. Он прыгнул с пола, как сломанная пружина, схватил того за ноги, дёрнул. Страж рухнул подбородком на лавку. Дальше всё было коротко, хрустко и без красивых подробностей.

Доброгост остался у двери.

Рука с кинжалом дрожала.

— Брось, — сказал я.

— Ты не понимаешь.

— Обычно так говорят люди, которых сейчас будут бить.

— Я хотел...

— Боряте подарок сделать?

Он моргнул.

Попал.

— Живой Мерович, — сказал боярин. — Связанный. Тихий. С перстнем. С доказательством. Ты думаешь, Борята не оценил бы?

— Перстень откуда?

Он молчал.

Я сделал шаг.

Он отступил.

— Ты его помнишь, — сказал я. — Ты был у моего отца. За нижним столом. Улыбался много.

Доброгост побледнел.

— Значит, правда, — прошептал он. — Правда ты.

— Рад за тебя. Умрёшь уверенным.

— Борята даст мне...

— Что? Деревню? Перевоз? Право целовать сапог первым?

Он стиснул зубы.

— Если бы я донёс заранее, прислали бы своих. А потом сказали бы, что меня здесь вообще не стояло. Нет, княжич. Подарки носят готовыми. Особенно если хотят, чтобы их заметили.

Вот и вся верность.

Не любовь к Боряте. Не ненависть к Меровичам. Не большая политика. Обычный боярский расчёт: поймать ценную дичь, принести старшему хищнику, получить кусок, пока тебя самого не съели.

Очень человечески.

Оттого мерзко.

— Где моя мать?

Он посмотрел на ведьму, которая раньше была матерью. Та уже не билась. Лежала на полу и дышала часто, как больная собака. Мелкая тоже затихла под столом.

— Я скажу, — сказал Доброгост.

— Говори.

— Воды.

Я рассмеялся.

Не весело.

— Воды? После того, как меня тут всей семьёй пытались накормить до смерти?

— Я не ведьма. Мне больно.

— Очень сочувствую.

Он сглотнул.

— Ты не заберёшь меня.

— Куда?

— В знак.

Вот тут я перестал смеяться.

Доброгост это увидел и обрадовался. Ненадолго.

— Слухи ходят, княжич. Ты берёшь смерть. Чужую долю. Удачу. Душу. Кто как врёт. Но я не дам.

— Ты сам не понимаешь, о чём говоришь.

— Зато понимаю, что не хочу попасть к тебе.

Он резко сунул руку за ворот.

Я бросился.

Поздно.

У него на шее висел маленький пузырёк, плоский, спрятанный под тканью. Доброгост зубами сорвал пробку и втянул содержимое, даже не пытаясь выплюнуть.

Я ударил его по руке.

Бесполезно.

Он закашлялся.

На губах выступила тёмная пена.

— Дурак, — сказал я.

— Не... твой... — выдавил он.

Тело начало бить судорогой. Он сполз по двери, скребя ногтями дерево. Лицо пошло пятнами, глаза вылезли, дыхание стало мокрым.

Метка почти не дрогнула.

Он умер не от моей руки. И, может, поэтому знак взял только тень. А может, Доброгост просто умер с утешительной глупостью в голове. Проверять было не на ком.

Люди любят умирать с утешением.

Даже таким дешёвым.

Я схватил его за волосы.

— Где они?

Он открыл рот.

Пена пошла по подбородку.

— Пер... — прохрипел он. — Перстень... мой человек... взял...

— Где?

Он пытался сказать.

Не смог.

Судорога выгнула его, пятки застучали по полу. Потом всё кончилось.

Доброгост обмяк.

Горница на миг стала тихой.

Очень условно тихой. В ней были раненые, мёртвые, ведьмы, Леонтий в чужом теле, Леший с расцарапанной шеей, я с мечом и несколько предметов мебели, которым тоже досталось. Но на миг всё равно стало тише.