Потом “мать” на полу хрустнула.

Не костью.

Иначе.

Я повернулся.

Кожа ведьмы вздулась мелкими буграми.

— Леший, — сказал я.

— Вижу, — прошипел он. — Суки.

Мелкая под столом тоже начала хрустеть.

И обе ведьмы рассыпались.

Не умерли.

Рассыпались.

Кожа лопнула, как сухой мешок, и изнутри хлынули тараканы.

Тысячи.

Чёрные, рыжие, блестящие, мокрые. Они посыпались на пол, на лавки, на стены, на мои сапоги, в кровь, в мёд, в разлитый отвар. Горница сразу стала живой и мерзкой.

Я отшатнулся.

— Да вы издеваетесь.

Тараканы рванули к щелям.

Смешно было бы, если бы эти тараканы пять минут назад не носили лицо моей матери.

Леший выругался так, что даже Леонтий повернул голову.

Потом Леший сунул руку за пазуху, вытащил что-то серое, похожее на засохший гриб с ножками, и проглотил.

— Не трогай пауков! — заорал он мне.

— Что?

Леший вздулся.

Нет, не так.

Он развалился.

На месте деда на миг осталась куча тряпок, кожи, волос и тёмной дряни, а потом из неё хлынули пауки.

Много.

Очень много.

Тонкие, мохнатые, серые, чёрные, с длинными ногами. Они бросились за тараканами, как хорошо обученное войско, если войско набрали из кошмара нормального человека.

Я стоял среди этого праздника природы и пытался понять, кого давить.

Таракан — плохо.

Паук — вроде Леший.

Паук на сапоге — всё равно плохо.

— Сука, — сказал я очень искренне.

И начал давить тараканов, стараясь не трогать пауков.

Это было, наверное, самое унизительное сражение в моей новой жизни.

Я, княжич Мерович, десятник Нечай, человек с меткой Числобога, стоял в боярской горнице и сапогами бил тараканов, потому что часть из них могла через пять лет снова стать ведьмой. При этом нельзя было давить пауков, потому что пауки были нашим союзником. Или одним психом, который решил стать полезной мелкой артелью.

Леонтий тоже пытался помогать.

Мёртвым телом.

Очень осторожно. Видимо, ему было неприятно давить живое даже в таком виде. Но когда таракан полез к двери, Леонтий всё-таки наступил.

— Прости, Господи, — сказал он.

— Это таракан.

— Тем более.

Пауки работали лучше нас.

Они настигали тараканов, впивались, скручивали, утаскивали под лавки, в углы, на стены. Горница шуршала, хрустела и двигалась. Я бы с удовольствием забыл это зрелище. Но память, как назло, обычно хранит именно такое. Всё важное выветрится, а вот как ты пытался не раздавить союзного паука — останется навсегда.

Через несколько минут стало тише.

Пауки начали собираться в одну кучу.

Куча шевелилась, росла, поднималась. Из неё вылез Леший.

Точнее, почти Леший.

Он стал чуть меньше. Заметно. Плечи уже, лицо острее, руки тоньше. И без того был не богатырь, а теперь выглядел так, будто его неделю кормили только собственными плохими мыслями.

Он сел на пол, тяжело дыша.

— Почти всех, — сказал он.

— Почти?

— Которые ушли, пять лет человеческое лицо собирать будут. Не меньше. Может, десять. Нечаю пока не опасны.

— Пока?

— Всё пока.

Очень мудро.

Очень хотелось ударить.

С улицы донеслись крики.

Сначала один. Потом несколько. Потом затопали ноги. В соседних усадьбах услышали непорядок. Ещё бы. В доме Доброгоста орали ведьмы, дрались стражи, падала мебель, потом пошёл запах гнили, крови и дыма от перевёрнутой свечи. У соседей могли быть крепкие слуги, боярские люди, охрана. И все они сейчас бежали помогать соседу или хотя бы посмотреть, кого потом грабить первым.

— Уходим, — сказал я.

— Голова, — сказал Леший.

— Какая ещё голова?

Он ткнул в Доброгоста.

— Леший может задать трупу один вопрос.

Я посмотрел на мёртвого боярина.

— Сейчас?

— Нет. Здесь нельзя. Надо готовить. Земля, соль, тишина, кровь, свеча, место. Времени нет.

— Тогда потом.

— Голова нужна.

Очень хорошо.

Просто замечательно.

У нормальных людей после семейной встречи остаются подарки. У меня — голова боярина для будущего разговора.

Я взял топор одного из стражей.

Доброгост лежал у двери с открытыми глазами и тёмной пеной на подбородке. В смерти он выглядел уже не хитрым, а просто испорченным. Так обычно и бывает: вся тонкая политика заканчивается телом, которое надо куда-то деть.

— Не твой, значит? — сказал я ему.

И отрубил голову.

С первого раза не вышло.

Конечно.

В жизни вообще мало что выходит с первого раза, особенно если ты пьян, зол, в крови и рубишь боярина на полу его же горницы. Со второго получилось лучше. С третьего — окончательно.

Я завернул голову в скатерть.

Скатерть была дорогая. Вышитая. С пятнами мёда, крови, отвара и тараканьих внутренностей. Доброгост оценил бы хозяйственный подход. Или нет. Уже неважно.

Леший тем временем собирал с пола свои мешочки, кости, ножи и ещё какие-то мерзости. Потом поднял свечу и посмотрел на занавес.

— Следы закрыть надо.

— Какие именно? Тут трупы, ведьмы, пауки и мёртвый страж ходил.

— Вот потому и жечь.

Леонтий посмотрел на него.

— Если там живые, это убийство.

— Тогда выведи, — сказал Леший. — Только быстро. А то сейчас сюда прибегут живые с кольями, и Нечай опять будет делать вид, что у него есть план.

Леонтий посмотрел на меня.

Не на Лешего. На меня.

Очень неприятная привычка. Словно я тут главный по поджогам, трупам и тараканам.

— Не дом целиком, — сказал я. — Горницу. Верх. Чтобы следы сгорели, а люди успели выйти.

— Огонь не приказ слушает, — сказал Леонтий.

— Знаю. Поэтому предупреждай.

Он молча вышел из тела.

Мёртвый страж рухнул.

Призрак священника появился рядом, бледный, злой и усталый.

— Я предупрежу.

— Быстро.

Он исчез за дверью.

Через несколько мгновений внизу начался крик. Уже другой. Не “что случилось?”, а “пожар!”, хотя пожара ещё не было. Леонтий умел убеждать, если хотел. Особенно людей, которые не видят, кто им шепчет.

Леший приложил свечу к занавесу.

Ткань занялась плохо, потом лучше. Он сунул огонь в сухой веник у печи, потом в солому под лавкой, потом плеснул чем-то из маленького пузыря. Пламя вздохнуло и побежало по стене.

— Огородами, — сказал он. — Через задний двор. На лёд не сразу. Сначала вдоль плетней.

— Ты теперь командуешь?

— Нечай с головой в тряпке. Нечай занят.

Тут спорить было трудно.

Мы вышли через заднюю дверь.

Во дворе уже орали. Слуги бегали, кто-то тащил ведро, кто-то пытался открыть ворота, собаки рвались с цепей. Из соседней усадьбы бежали люди с факелами и кольями. Очень благородная помощь. Обычно приходит как раз тогда, когда надо срочно уходить.

Мы нырнули за дровяник, потом через низкий лаз в тыне, потом в огород.

Февральский огород встретил нас мерзлой землёй, снегом по щиколотку, торчащими кольями и ямой, в которую я почти уронил голову Доброгоста.

— Аккуратнее, — сказал Леший.

— Она уже мёртвая.

— Голова нужна целая.

— Очень трогательная забота.

За спиной разгорался дом.

Пламя поднималось быстро. Слишком быстро для простой свечи. Леший постарался. В окнах плясал свет, люди кричали, кто-то звал Доброгоста, кто-то ругался на ведьм, хотя ведьм, надеюсь, уже почти доели пауки. Или не доели. Не будем портить себе настроение подробностями.

Мы шли огородами, потом низом вдоль плетней, потом за сараями к реке. Не бежали во весь дух — так только следы красивее оставлять. Шли быстро, пригнувшись, выбирая места, где снег уже истоптан или задут.

Сзади залаяли собаки.

Не те, что у Доброгоста. Другие. Соседские.

Потом на берегу мелькнули факелы.

— Быстрее, — сказал Леший.

— Сам знаю.

— Нечай знает медленно.

Он стал меньше, но двигался всё ещё лучше нормального человека.

Это раздражало.